Шрифт:
Яр кивает и прижимается к моей щеке губами.
– Еще спрашивай.
– Случалось ли такое, что ты очень хотел плюнуть на все и позвонить?
– Сто раз.
– Ты сильный. Я бы… Я бы так не смогла. Я ведь… Знала, что заблокирована у тебя, и все равно периодически пыталась набрать. И с чужих номеров… А ты не брал никогда, – говорю об этом, и в груди все сжимается.
Громко прочищая горло, Ярик молчит. Чувствую, что ему тоже трудно это обсуждать.
– Зря я затронула эту тему. Не хотела нагнетать, – сама на себя злюсь. – Скажи что-то… Разбавь, Яричек.
– Не зря, Маруся. Есть вещи, которые, хоть и больно, нужно обговаривать. Один раз, и отпустить.
– Давай отпустим… – судорожно вздыхаю. – Все, что произошло после бункера... То, что я тебе сказала… И разлуку…
– Забыли.
Кладу голову Ярику на плечо и медленно вдыхаю его запах. Пытаюсь убедить себя, что боль от потери ребенка тоже постепенно погаснет. Уже в разы слабее. Не хочу поддевать и ворошить. Слишком страшно.
– Говори, Яричек.
– Кхм… Ладно, – недолго молчит. Обхватывая мои ягодицы под водой, показывает, чтобы обвила его ногами. Подчиняюсь без раздумий. – Ты призналась, что думала о сексе до бункера. Что именно?
– Не прям о сексе. Тебе подробно?
– Мне очень подробно.
Улавливаю в его голосе улыбку и расслабляюсь.
– Я представляла, что ты пробираешься ко мне в окно…
– Я делал это много раз, – хмыкает Яр.
– Слушай дальше! Итак, – вроде не должна уже, а все равно смущаюсь. – Я уже сплю… Ты забираешься ко мне в кровать…
– И?
– И трогаешь меня…
– Свят-свят Маруся! – восклицает Ярослав вперемешку с хохотом.
– Да… Вот так… А утром я оправдывалась в собственных глазах, мол, это не фантазии, а сновидения, на которые у меня нет влияния.
– Блин, сколько времени мы потеряли, – продолжает посмеиваться довольный Град. – Учитывая доверие, которое нам оказывали предки… Ух, Маруся… Я бы тебя не только трогал.
– Ярик…
30
Ярослав
– Ярик!!!
Маруся кричит с такими децибелами, что у меня мороз по коже ползет. Только на первый этаж спустился, но едва ее голос нагоняет, без промедления взлетаю обратно наверх. Распахивая дверь, обнаруживаю святошу в одних трусах на столе.
– Что случилось?
– Тут мышь! Она убежала под кровать! Скорее! – подгоняет бурной жестикуляцией.
– Что я, блин, с ней должен сделать? – выдыхаю с облегчением.
– Не знаю…
Стараюсь не смотреть на ее грудь. Почему, черт возьми, она постоянно держит меня в состоянии повышенной боевой готовности? Когда это ослабнет?
– Ты же не хочешь, чтобы я ее убил?
– Нет… Поймай ее!
– Как, блин?
– Ярослав-Божище-Градский, левша блоху подковал!
Тяжело вздыхаю, взглядом транслируя все, что я по этому поводу думаю.
– Прикройся лучше, – бросаю ей валяющуюся на кровати футболку.
Опускаясь на пол, заглядываю под кровать.
– Ты ее испугала. Она спряталась. Как мне ее выманить? Это, блин, нереально.
– Может, она навсегда ушла?
Да, конечно!
– Не думаю, – встаю и решительно направляюсь к столу. Подхватываю Марусю на руки. Она, естественно, моментально в меня всеми конечностями вцепляется. – Давай подумаем рационально. Она маленькая, не агрессивная, не ядовитая и вообще не кусается. Пусть живет.
Машка содрогается. В лице меняется – бледнеет и брезгливо морщится.
– Ни за что! Сам тут с ней живи!
Не воспринимаю ее слова серьезно, пока она, пихаясь, освобождается и соскакивает на пол. Охреневаю, когда целенаправленно движется к двери и выходит. Все еще растерянно следом за ней иду.
По лестнице уже бегом несемся.
– Маруся, бля… – ору ей вслед, чтобы тормознула.
Она лишь темп наращивает. Поймать удается только во дворе. Обхватывая вокруг талии, отрываю от земли. Сильно стискивая, приклеиваю к себе. Попробуй оторвать, блядь!
– Что ты вытворяешь?
– Пусти…
– Куда собралась?
– У тебя там…
– Ты из-за этого уйдешь, а? – глухо шепчу, но голос выдает эмоции, главная из которых – ярость. Всегда сильнее остальных проявляется, ничего не попишешь. – Может, ты всю эту дичь выдумала, чтобы свалить?
Встряхнув, отбрасываю от себя. Маруся едва на ногах удерживается. Пошатываясь, оборачивается.
– Совсем уже? – шипит сердито.
– Ты уходишь! Что я должен думать?
– Помнить, мать твою, что я тебя люблю! – кричит рассвирепевшая святоша. Это звучит как обвинение и приговор. – А ты?