Я вообще не ожидал приезда в Кишкино товарища Берии. Во-первых, я был убежден, что пока гром не грянет (то есть над Хиросимой и Нагасаки не грянет), никто в СССР всерьез атомным проектом заниматься не станет, так как дело это безумно дорогое, а страна в полной разрухе и на ее восстановление уже брошены все силы. А так как именно в Японии гром уже точно не грянет, то и быстрой реакции на свое сообщение я не ожидал. Ну как быстрой, спустя два года, я же Сталину сказал, что у нас в стране урана очень много, когда про бумажные самолетики ему рассказывал, да и сказал буквально вскользь. Но где-то я в своих рассуждениях ошибся, и тем более ошибся, что уже успел «подсунуть» отечественной промышленности сверхчистый графит. Вообще-то такой, получаемый из газовой сажи, на самом деле для щеток электромоторов подходит куда как лучше, чем «природный», вот только цена его получения вменяемого инженера должна была повергнуть в ужас — однако, когда природного очень сильно не хватает… С «самопальной»-то сталью прокатило, и с графитом тоже прокатило. И прокатило в том числе и потому, что его производство в объемах, нужных для выпуска моторчиков для пылесосов, для генераторного завода оказалось вообще практически бесплатным.

В Ворсме заводам электричества не хватало очень сильно, и там проблемы решили весьма оригинальным способом: все выпускаемые «мощные» генераторы с турбинами ставились «на обкатку» перед отправкой потребителям, и из-за этого в «отделе технического контроля» постоянно крутилось с десяток полумегаваттных генераторов и турбин. Днем это электричество потреблялось заводами (не только «энергетическими»), а ночью, когда выключались и «ножиковые» заводы, и «лишние» потребители в Павлово, Ворсме хватало и энергии с городской подстанции. А вот со станции ОТК все электричество ночами пускали на производство графита из сажи.

А с сажей тоже вышло интересно: ее на специально изготовленной установке в сутки могли производить по паре центнеров из метана, а метана в городе «совершенно внезапно» стало очень много. Потому что городские газовики решили «один раз попробовать» последовать моему совету и температуру в биореакторах подняли до пятидесяти пяти градусов. При этой температуре почти все «коровкины» микробы (которых, если я правильно запомнил в «прошлой жизни», называли «мезофильными») сдохли, а вот другие, «термофильные», стали газ генерировать втрое быстрее. В принципе, лишнего газа не бывает, но вот «временно лишний» образовался — и пока на заводах налаживали производство газовых плит и водонагревателей для населения, а в городе срочно прокладывали газовые трубы, некоторый избыток газа и образовался. Который на производство газовой сажи и пошел: ну не в атмосферу же его выпускать! Ведь котлы электростанций «под газ» тоже нужно было переделывать, а это — время, причем немалое, так что с сырьем для получения графита проблем не было. А очистку этого графита от примесей металлов я объяснил просто, подсунув главному инженеру с генераторного статейку в журнале о том, что «любые примеси в проводниках увеличивают сопротивление и ускоряют их износ». Да, очистка выглядела совсем неочевидной, я-то про нее еще в институте узнал, когда учился. Но и ее я инженерам объяснить сумел, а когда качество и простоту технологии подтвердили и химики из университета, то все стало вообще просто. И, что называется, «предчувствия меня не обманули»: испытания показали, что графитовые щетки из этого сверхчистого графита минимум вдвое дольше работать должны. А то, что на самом деле они получаются уже раз в двадцать дороже «традиционных», никто внимания и не обратил. Пока не обратил, пока химики «за свой счет» газ в баллонах привозили и пока электричество «бесплатно» заводу доставалось…

Но история действительно сильно поменялась, и, вероятно, поменялась и история советского атомного проекта. Хотя, возможно, я и напутал что-то, ведь атомный проект в СССР еще в сорок третьем был запущен. Но все это было не особо важно, важным было то, в Кишкино приехал лично Лаврентий Павлович, и приехал он, чтобы задать мне кучу интересных вопросов. Но у меня, хотя я столь скорого приезда «важных дядь» и не ожидал, «кузявая отмазка» была уже заготовлена — и она на самом деле оказалась кузявой: Лаврентий Павлович от меня очень быстро отстал.

Как говорила моя двоюродная сестра (в той, «прошлой будущей жизни» говорила), когда ее мать особенно доставала по поводу плохого знания математики, приводя меня в пример, «я же в дровяном институте учусь, а не в атомном!». И да, она как раз в Московском Лесотехническом училась, а я учился в институте совсем другом. И физику, особенно атомную, знал, пожалуй, местами даже лучше всех нынешних физиков атомщиков, так что считал, что нынешним помочь — это дело святое. Вот только «знать» и «уметь» — это совершенно разные вещи, да и знал я больше лишь потому, что сейчас те, которые «умеют», кое-чего еще просто не изобрели и не открыли. И вот помочь им нужное открыть я считал необходимым, но моих знаний на серьезную помощь было точно недостаточно: я все же на программиста учился, и физику в институте большей частью «проходил мимо», ни разу не получив по физике ничего выше трояка. И я прекрасно понимал, что даже если меня нынешние физики не высмеют сразу и решат со мной поговорить всерьез, то я им все равно ничего существенного сообщить не смогу. Но ведь и мелочи могут оказать серьезное влияние: вон, с самолетиками-то очень неплохо получилось!

Только всерьез разговаривать с деревенским мальчишкой точно никто не станет, да и мне «сверкать тайными знаниями» категорически не стоит — и я придумал другой способ «знания донести до нужных людей». Способ простой и незатейливый: подсунуть нужным людям знания «в письменной форме». Но вовсе не написанием «писем Сталину от древнего старца», я придумал что-то гораздо более простое и, главное, более достоверное. Придумал, когда в Горьком на рынке у какой-то старушки увидел книжку в красной кожаной обложке. Старушка сказала, что до революции такие в каждом магазине писчебумажном продавались, их дореволюционные барышни использовали в качестве дневников. А старушка его продавала как «чистую общую тетрадку», так как с любыми тетрадками в стране было вообще полная… нехватка. И мне повезло, что просила за этот томик старушка цену явно неадекватную (вероятно, из-за кожаной обложки), из-за чего ее до меня никто брать не захотел…

Когда я был студентом, программы в вычислительные машины запихивались с помощью перфокарт, а чтобы они на перфокарты попали, их сначала нужно было написать на специальных бланках, причем очень разборчиво. И у меня в связи с этим выработался весьма специфический почерк: ровные печатные буквы читались прекрасно даже в клеточках этих бланков. А в школе я нашел еще дореволюционный учебник грамматики, так что — хотя и с определенными трудностями — я в приобретенном дневнике записал все, что хотел нынешним физикам сообщить. Не все, но почти все, что знал: описал пять месторождений урановой руды (Бештау, Краснокаменск, Желтые Воды, Учкудук и — довольно приблизительно, так как точного места я просто не знал — месторождения в Казахстане), а так же расписал все, что знал о выщелачивании этой руды непосредственно на месторождениях. Это было далеко не все, что я помнил из учебного курса, но пока я раздумывал, как «в дореволюционном виде» подать схемы урановой и плутониевой бомб, а так же схему бомбы уже дейтерий-литиевой, в гости прибыл Лаврентий Павлович. Прибыл, расспросил меня про всякое — и моя отмазка прокатила!

То есть по поводу моей информированности об урановых месторождениях прокатила, а по поводу сверхчистого графита я его с абсолютно честными глазами отправил к главному инженеру турбинного завода. Правда, все же похвастался, что пылесос, который там делать собрались, именно я и изобрел…

Еще Лаврентий Павлович сказал мне, что товарищ Сталин меня за бумажные самолетики решил наградить Сталинской премией, причем первой степени — но предупредил, что премия присуждается «по закрытой тематике» и мне ею хвастаться не придется. Я, конечно, попросил товарищу Сталину мою благодарность передать, а затем не удержался: