Паренек в белой рубахе, теперь уже алой, рванулся вперед, подхватив с земли окровавленный камень. Шакалы кинулись на него — и первый же получил удар под ребро, с хрустом ломающий кости.

— В круг! — рявкнул дюжий детина, хватая за шиворот двух перепуганных девушек и закидывая их за спину товарищей.

И пленники — кто с камнем, кто с подобранной палкой, кто просто с голыми руками — сжались в кольцо. Шакалы налетали, но теперь встречали уже не дрожащих жертв, а ответную ярость.

Мальчишка с перекошенным лицом и перекушенной рукой вцепился зубами в горло одного зверя.

Девчонка лет пятнадцати, вся в крови, била по морде другого зверя осколком камня.

Дюжий детина махал так, что шакалы отлетали в сторону и редко кто поднимался.

Над полем гремели выстрелы, но никто не убегал. Собравшись в кучу, пленники успешно отбивались от наседающих врагов. Над полем гремело:

— За Ивана Грозного! За Белого Царя!

Татары замерли в изумлении.

Эти жалкие рабы — сопротивляются? Они бьются, хотя должны убегать в ужасе, спасать свою жалкую жизнь.

Сахиб-Гирей медленно опустил винтовку. Его лицо скривилось недовольной гримасой. Мурза Карим попятился. Он уже понял, что эта гримаса ничего хорошего ему не предвещает. Хан взглянул на Карима.

— Ты думал, что это развеет меня? — ханский голос прозвучал тихо, но с таким холодом, что все окружающие на мгновение замерли.

Карим упал на колени, цепляясь за расшитый золотом подол ханского халата. Он пытался поцеловать кончик ханского сапога, но тот брезгливо ударил его в широкое лицо. Мурза опрокинулся навзничь, марая брызнувшей кровью дорогие ковры. Ему на миг показалось, что медвежьи морды на стенах одновременно повернулись и злорадно оскалились, глядя на унижение богатого мурзы.

— Великий хан, пощади! Я ваш верный пес, я…

— Ты трус и подлец! — Сахиб-Гирей пнул его сапогом в грудь, отшвырнув на край площадки. — А трусы и подлецы в моем войске не нужны. Мне нужны только храбрые воины! Такие, которые не побоятся выйти против Ивана Грозного!

— Я не боюсь! Я не страшусь этого мерзавца! Великий хан, я могу самолично принести его голову! — Карим нес невесть что, лишь бы отсрочить миг расплаты.

— Да? Тогда справься сперва с его приспешниками! — хмыкнул хан. — А чтобы у тебя было достаточно мотивации, то пусть с тобой и твой род примет общую долю!

Он кивнул нукерам.

Те схватили Карима, его старшую жену и двух сыновей — мальчишек лет десяти. Женщина завыла, рванулась, но крепкие руки стражи сжали ее, как капкан. Теперь все мечты о награде мужа и его любви к ней развеялись, как дым.

— Бросить их к остальным! — хан махнул рукой в сторону шакалов. — Пусть Карим присоединится к охоте!

Шакалы ждали. Ходили чуть поодаль от круга таких опасных и жестоко бьющихся людей. Они ждали… Они не рычали. Не бросались сразу. Они чувствовали страх — настоящий, горячий, человеческий. И этот страх заставлял их ходить возле окровавленных людей и ждать нужной секунды.

Карим орал, вырывался, но его уже тащили вперед. Жена билась в истерике, а мальчишки, бледные, с широкими глазами, даже не плакали — они не понимали. Но скоро поймут.

Первый шакал прыгнул еще до того, как Карим перестал катиться по земле. Впился зубами в его плечо.

— АААРГХ!

Кровь брызнула на песок.

Женщина закричала — и тут же ее крик оборвался.

Два шакала вцепились ей в горло.

Мальчишки попытались бежать — но куда?

Позади были нукеры с ножами, а впереди… впереди была лохматая смерть.

Один из мальчишек упал. Он видел, как кошмарное создание с окровавленной мордой рвануло к нему со всех ног. Всего три прыжка и шакал взвился в воздух. Мальчишка только и успел, что закрыться рукой и зажмуриться…

В следующий миг почувствовал, как мокрая шерсть коснулась предплечья и мазнула по коже, оставляя на руке алый след. Потом раздался дикий визг, переходящий в хрип. И он всё ещё был жив!

Мальчишка открыл глаза и застыл от ужаса — рядом с ним был тот самый молодой человек, которого показывали по телевизору. Слишком русый для татарских степей — волосы цвета спелой ржи, выгоревшей на солнце, но не сдавшейся ему.

Плечи широкие. Не просто крепкие — богатырские, будто вытесанные топором из векового дуба. Под атласной рубахой угадывалась стальная мускулатура — не кабацкая дюжина, а та самая, боевая, выкованная в походах, в схватках, в лихом отчаянии.

Но самыми странными у него были глаза… Глубокие, как омуты, холодные, как лед, и ясные, как утро после грозы. В них горела та самая русская ярь — не злоба, нет. Уверенность. Твердая, как кремень.

В руке молодого человека поблёскивал от крови широкий нож, а сам он прикрывал собой брата мальчишки.