Петр Аркадьевич Воронов, гимназист, сдавший выпускные экзамены и решивший воспользоваться последней возможностью получить красный аттестат, а не синий. Красным здесь назывался не аттестат с отличием, а аттестат, принадлежавший обладающему магией. Для чего мальчик Петя сел на дирижабль, летевший к ближайшему городу с Лабиринтом. Последнее было как нельзя кстати: одним из обязательных пунктов, перечисленных богом, было как раз скорейшее посещение Лабиринта.

Кто и почему Петю убил, в памяти не отложилось вовсе. Вышел из туалета — и все, жизнь закончилась так же резко, как началась моя в этом теле. Не было в прошлом паренька никакой страшной-ужасной тайны. А если была, то либо он о ней не знал, либо она пока недогрузилась. Возможно, убийца просто-напросто перепутал жертву? Или был маньяком, убивавшим всех подряд в гимназических одеяниях? Или просто маньяком, которому все равно кого убивать, лишь бы потом тело выбросить из окна сортира?

При недостатке информации голову можно было ломать долго, и без толку. Времени на это не было: следовало срочно проверить каюту моего убийцы. Строго говоря, он, наверное, был все-таки моей жертвой… Но этот сложный философский вопрос я решил оставить кому-нибудь другому.

Я опять вышел в коридор, где царили сумрак и относительная тишина, разбиваемая мерным механическим постукиванием, дошел до каюты номер 16 и, стараясь не производить лишнего шума, открыл замок, вошел и огляделся. Как и моя, каюта врага размерами не потрясала. Вещей в ней практически не было. Только потертый саквояж, в котором нашлась смена белья с вложением внутри в виде нескольких крупных купюр и запечатанной пачкой папирос «Герцеговина Флор», солидный кожаный несессер с мужскими мелочами, необходимыми в дороге, коробка с бутербродами, фляга с обычной водой, пачка газет, еще пахнувших типографской краской, и толстенький потертый многофункциональный складной нож. В моем прошлом мире такой назывался швейцарским, а в этом просто армейским.

Вещи ничуть не прояснили причину нападения на ничем не примечательного гимназиста, у которого при себе был куда более потертый саквояж, чем у напавшего, поэтому я продолжил осмотр каюты, благо она не такая уж большая и осматривать по факту было нечего. Провел рукой под столешницей, не удовлетворился этим и заглянул под нее, переворошил койку и заглянул в абсолютно пустой рундук под ней. После чего перевернул единственную висевшую на стене картинку, тонкую и плохо пропечатанную. Она тоже за собой ничего не скрывала.

Я уже совсем было собрался покинуть чужую каюту, преисполненный разочарованием, когда взгляд зацепился за вентиляционную решетку, а память услужливо подсказала, что в книгах в таких местах прячут что-то ценное, а среди насадок складного ножа есть отвертка.

Винты пошли легко, и я уверился, что на правильном пути. Открутив три винта, решетку сдвинул и пошарил рукой в дыре. К сожалению, дыра ничем не порадовала. Не было там даже намека на тайник.

Я еще раз огляделся, но тайник больше негде было устроить, поэтому аккуратно завернул винты решетки, протер чужими нижними штанами все поверхности, которых касался, сгрузил всю добычу в саквояж, оставил ключ в замочной скважине изнутри вражеской каюты (мигающий кристалл внизу бочонка намекал, что ключ отслеживается) и тихо вернулся в свою.

Усталость накатывала волнами, но нужно было завершить то, что начал: проверить чужие вещи. И избавиться от всего приметного.

Выложив все из саквояжа, я принялся внимательно изучать уже его и почти сразу обнаружил фальшивое дно, а под ним — пухлую пачку купюр, фотографию и револьвер ретрообразца. Револьвер я сразу решил считать неприметным: он придавал уверенность в собственных силах, лежал в руке как родной и не имел ни гравировок, ни бросающихся в глаза отметин.

Фотографию я повертел, надписей на ней не обнаружил. Совсем молоденький парнишка, усы только-только пробиваются, но лицо уже выглядит породистым, хотя и недостаточно жестким. Нос с горбинкой, темные глаза, а вот кожа, напротив, светлая. На фотографии я завис надолго, пытаясь понять, что меня в ней зацепило.

И чуть не начал истерично ржать, когда дошло, что фотография — моего нынешнего лица. К нему нужно будет привыкнуть, чтобы не шарахаться от зеркала, когда там всплывет не то изображение, что в прошлой жизни. Возможно, за ночь я срастусь с этим телом полностью. Как сказал бог, от восьми до двенадцати часов на полное вживание.

Сдвинув все к окну, я продолжил исследовать саквояж: тщательно прощупал, а в подозрительных местах еще и прорезал, но больше из него ничего не выпало. Одежду тоже прощупал, но нижнее белье — не многослойный жилет, в который можно что-то зашить. Если у того мужика было что-то запрятано в одежде, то он это что-то унес с собой. Как, к сожалению, и собственные документы. Останется он для меня безымянным и безликим: видел я его только со спины, чего для опознания недостаточно. Но одно точно: нападение не было случайным, мужик искал именно меня и, похоже, деньги — плата за мое устранение.

Изувеченный саквояж и тряпки я выбросил в иллюминатор, предварительно убедившись, что мы все также летим над лесом. Кроме обтянутой тряпкой картонки, которая выполняла роль второго дна, — у меня на нее были планы. Остальное решил пока оставить: там не было ничего, что указывало бы на владельца, но в паре предметов присутствовала некая неправильность, на которой мозг спотыкался, не желая давать нужный ответ. Так что решение по ним я отложил на утро и приступил к изучению своего саквояжа.

Он порадовал куда меньшим: сменой белья, тощим портмоне с одной-единственной бумажкой и мелочью внутри, расческой, коробкой с зубным порошком, изрядно поюзанной зубной щеткой в узком холщовом мешочке, артефактной складной вешалкой и допотопной папкой с какими-то бумагами.

Вешалкой я воспользовался тут же, потому что при взгляде на нее сразу всплыли ее функции: чистка и глажка. Моя одежда в этом однозначно нуждалась после знакомства с полом туалета. Нашлось место и для брюк, и для тужурки, и для фуражки.

На этом мое стремление к познанию мира закончилось. В голову при малейшей попытке использовать её по назначению словно вонзался раскаленный гвоздь. При таких вводных изучать бумаги — пустое дело. Голова не работала вовсе. Хотелось спать и есть. Причем последнее желание оказалось настолько сильным, что я открыл коробку с вражескими бутербродами и вгрызся в первый же. На удивление, он оказался весьма недурен: на вкус казался только что приготовленным, а не пролежавшим весь день в саквояже при жаре. Наверное, сказывался голод, а еще то, что я подсознательно считал бутерброды добычей, которая априори вкуснее. Нет, мамонт, конечно, был бы вообще вне конкуренции, но мамонта еще предстояло найти и убить, а бутерброды уже в руках и никуда не убегут.