Сама больница была военным госпиталем за пределами Москвы, и лежали здесь только тяжелораненые. Ну а так как сейчас мирное время больных было мало. Поступившая сюда наша шестерка травмированных — чуть ли не половина ото всех их подопечных.

Встать я попытался через час после обеда. В туалет приспичило, так что вариантов больших не было — либо попытаться, либо сходить в «утку» с помощью все той же приставленной ко мне Дарьи. Последнего не хотелось.

Сделать это сразу не удалось. Грудь прострелила боль и без помощи девушки я бы и со второго раза не факт, что смог бы подняться. Та поделилась, что у меня трещина в ребре и много двигаться мне пока нельзя. Но иногда по чуть-чуть все же можно. Стоило принять вертикальное положение, как голова закружилась. К счастью, это быстро отступило, но состояние у меня было аховое.

А вечером ко мне все же пришли товарищи из ОГПУ.

В палату постучался и тут же зашел мужчина в форме с фуражкой в одной руке и папкой-планшетом в другой. На плечи у него был небрежно накинут белый халат. Слегка за тридцать, белобрысый с острыми скулами.

— Здравствуйте, товарищ Огнев, меня зовут Грищук Павел Петрович. Я следователь по делам особо важной значимости. Как вы себя чувствуете?

Говорил он уверенно и даже напористо. Оглядевшись, придвинул к моей койке стул, положил фуражку на тумбочку и раскрыл планшет.

— Спасибо, но бывало и лучше.

Тот скупо улыбнулся на мое замечание.

— Вы помните, что с вами произошло?

— Да.

— Расскажите, пожалуйста, все подробности. Прямо с самого утра, как начался ваш день.

Ну раз просят… И я принялся говорить. Особо не спешил, а Павел Петрович меня и не торопил. Слушал внимательно, тут же быстро записывая, а иногда и уточнял некоторые, заинтересовавшие его, детали. Как поведение того же Михаила, да и почему повар Семеныч принял меня за помощника его заинтересовало.

Особо мы остановились на минутах до взрыва. Тут он уже просил вспомнить — кто как стоял, куда смотрел, что говорил. Да и мое собственное мнение его интересовало — заметил ли я что-то странное в поведении окружающих или нет, были ли странности на первых стрельбах, суетился ли кто-то, или вел себя спокойно.

Остановился он лишь, когда зашел Борис Александрович и сказал, что время приема вышло.

— Пациенту нужно отдыхать. Сами посмотрите — у него уже испарина на лбу. Наверняка и температура повышена. Если у вас остались вопросы — придите завтра.

Грищук кивнул и аккуратно пожал мою руку на прощание.

— Поправляйтесь, — пожелал он мне перед тем, как покинуть палату.

— Борис Александрович, — окликнул я, тоже уже собиравшегося уходить врача. — Мне бы позвонить… родные волнуются.

— Извините, но это невозможно, — покачал головой с грустью на лице врач.

— Почему?

Павел Петрович еще не успел уйти и услышал наш разговор. Вот он и ответил мне.

— В интересах следствия все контакты временно запрещены. У нас считают, что произошедшее на полигоне не было несчастным случаем.

— Ну хоть передать моей жене, что я жив и в порядке вы можете?

— Я спрошу, — пообещал Грищук и уже окончательно ушел.

После их ухода я долго лежал мрачный. Хотелось материться. Мало того, что снова в больнице, так еще и связаться с родными не могу! Люда там с ума сойдет. Не зря у нее предчувствия были нехорошие, словно знала что-то. Вот только откуда она что-то знать могла? Чисто женская чуйка, на которые дамы часто ссылаются.

Более-менее ходить я смог на второй день, хоть и больше «по стеночке». В основном из-за болей в груди. Звонить родным так и не разрешили. Единственная отдушина — разговоры с Королевым. Сергей Палыч лежал в соседней палате и в отличие от меня выглядел гораздо лучше. Да, синяков на нем хватало, но переломов не было. Но это если брать чисто физиологию. А так он корил себя за то, что не послушал Михаила и настоял на стрельбе. Ведь если бы он не дал отмашку, то ничего этого могло и не быть. Уж сопоставить те факты, что к нам мчались на машинах сотрудники ОГПУ, предостережение Михаила, и текущие допросы в мягкой форме не нужно много ума, чтобы догадаться о диверсии. Которую сотрудники ОГПУ вскрыли в последний момент, но помешать уже не смогли. Ага, из-за желания Сергея Павловича поскорее показать мне результат их работы.

— Фридриха жалко, — мрачно вздыхал Королев. — И остальных ребят, что там погибли. И все из-за меня.

— Хватит, — не выдержал я. — Их не вернуть, а вот дальше работать надо. Чтобы все прошлые труды насмарку не пошли. Лучше расскажи, что за боеприпас вы изобрели такой убойный?

— Да случайно вышло, — вздохнул Королев. — У нас при работе с ракетами одна прямо на старте взорвалась, да так — что диву давались и крестились мелко, хоть и атеисты. Стали разбираться… Ну тут и выяснили, что при сборке брак был и бак травил. Вокруг ракеты облако газа образовалось. Тогда еще старт из-за задержки командира полигона откладывали. Ракета уже стоит — а его все нет и нет. Когда подъехал, большая часть топлива испарилась и вокруг аппарата паров была куча. Ну и стоило подать зажигание, как все это и вспыхнуло. Как — мы все недавно на своей шкуре прочувствовали.

Если не ошибаюсь, подобные боеприпасы в моем прошлом мире называли вакуумными бомбами. Поражающих элементов в виде осколков или шрапнели нет, весь урон идет за счет температуры в центре взрыва и ударной волны. Шансов расчета машины выжить — ноль. Даже не знаю, осталось ли после них хоть что-то.

Мы оба замолчали. Только спустя некоторое время удалось перевести разговор на то, что они сделали по ракетам. Но и это было не самой удачной идеей. Цандер очень много вносил в работу, особенно, что касалось конструкции и свежих идей. Королев то и дело упоминал об этом и тут же мрачнел. Мысль, что он виноват в смерти товарища, не отпускала его. Тогда предложил ему поиграть в шахматы, если такие в больнице найдутся. На этот раз это оказалось более удачной мыслью. А шахматы нашлись — один из самых востребованных предметов здесь оказался.