— Господин Тарановский? — сказал он, вставая при моем появлении. Его голос оказался на удивление мелодичным, но при этом с твердыми, стальными нотками в глубине бархатного баритона. — Я получил вашу записку. Вы пишете, что у вас есть ко мне дело, касающееся Главного общества российских железных дорог. Я внимательно слушаю вас.

Понимая, что с таким человеком нужно говорить прямо, без околичностей, я немедленно перешел к сути вопроса.

— Ваше превосходительство! Я представляю интересы наследников покойного помещика Левицкого, чье имение во Владимирской губернии оказалось в центре интриг, связанных со строительством Московско-Нижегородской дороги…

Я вкратце, но точно изложил ему всю историю: и о визите французов, и о дуэли, и о подложном иске Мезенцева, и о давлении на сирот с целью заставить их за бесценок уступить землю, необходимую для строительства моста.

Штиглиц слушал меня не перебивая, его тонкие, бескровные губы были плотно сжаты.

— Весьма печальная история, — сказал он, когда я закончил. — И, увы, весьма типичная для дел этого… общества. Но я не совсем понимаю, при чем здесь я?

— Вы, барон, — ответил я, — один из главных кредиторов этого общества. И, как мне известно, крайне недовольны тем, как французы ведут дела. Я пришел к вам как к тому, кто напрямую заинтересован в скором строительстве.

Барон посмотрел на меня с каким-то странным, почти сочувственным выражением.

— Молодой человек! Я действительно крайне обеспокоен положением дел в этом обществе и весьма опасаюсь за свои капиталы. Но касательно затронутого вами вопроса — увы, кажется, вы плохо информированы!

— То есть? — не понял я.

— А то, уважаемый, что все необходимые земельные участки были выкуплены и все земельно-правовые споры урегулированы!

Произнеся это, барон дернул за шнурок звонка над своим столом. Вошел секретарь, подтянутый молодой человек нерусского вида.

— Принесите мне папку по владимирскому участку дороги, — распорядился барон.

Через минуту на столе передо мной лежала толстая папка с документами. Штиглиц достал из нее один лист и протянул мне.

— Вот, извольте ознакомиться.

Это была копия купчей крепости. Я пробежался взглядом по строкам, и у меня потемнело в глазах. Черным по белому было написано, что имение Левицких, включая все земли, леса и постройки, было выкуплено у опекуна, действительного статского советника Селищева А. И., за двести сорок тысяч рублей серебром. Покупателем выступало общество ГОРЖД. Сделка была заверена нотариусом и зарегистрирована в палате суда. И все это датировано 1859 годом!

— Двести сорок тысяч… — прошептал я. — Но… этого не может быть! Ольга Александровна, наследница, не получила ни копейки!

— Вполне возможно, — спокойно ответил Штиглиц. — Деньги, как я понимаю, получил опекун. И, скорее всего, уже успел их проиграть в Английском клубе.

— Но это же мошенничество! — воскликнул я. — Сделка незаконна! Селищев был отстранен от опекунства!

— Был отстранен. Но уже после того, как подписал эту бумагу. — Барон постучал пальцем по купчей. — С точки зрения закона, боюсь, здесь все чисто. В момент подписания он был законным представителем. А то, что не передал деньги своим подопечным — это уже другой вопрос, уголовный. Но к сделке он отношения не имеет: земля продана, и, как видите, по весьма приличной цене. Более того, насколько мне известно, постройка моста через Клязьму уже начата! Так что, молодой человек, ваш корабль, увы, затонул задолго до того, как вы встали у его руля!

Я сидел раздавленный, уничтоженный. Все мои планы, все мои интриги, вся моя уверенность — все рухнуло в один миг. Они обошли меня. Опередили. Пока я давал взятки, пока устраивал скандалы в клубах, они просто, тихо и по-деловому, купили все имение. И теперь Ольга и Михаил остались ни с чем. Без дома, без земли, без денег.

Я проиграл. Вчистую.

Выйдя из банка Штиглица на набережную, как во сне я брел, не разбирая дороги, и в голове у меня стоял туман. Все кончено. Ольга и Михаил — нищие. Мои обещания — пустой звук. Мои деньги и связи оказались бесполезны. Я, человек, знавший будущее, проиграл этим провинциальным интриганам.

Я добрел до своей гостиницы, вошел в номер и не раздеваясь рухнул в кресло. И сидел так, наверное, час, тупо глядя в одну точку. Изя, видя мое состояние, тактично молчал, только подливал мне в стакан коньяк.

Мой мозг, привыкший к анализу, к поиску несоответствий, начал работать.

Что-то здесь было не так. Что-то не сходилось.

Я снова и снова прокручивал в голове события последних дней. Разговор со Штиглецем. И разговор с Селищевым в Английском клубе.

Селищев. Вот где была главная загвоздка.

Я вспомнил его. Его наглую, самоуверенную ухмылку. Его циничные слова. «Сто тысяч — и я проиграю дело. Продам решение тому, кто больше заплатит». Он вел себя не как человек, который уже совершил сделку и получил огромные деньги. Нет. Он вел себя как торговец, который стоит за прилавком и набивает цену на свой товар. Он сравнивал предложения: «Французы дают восемьдесят!» Он ждал, кто даст больше.

Но зачем? Зачем ему этот торг, этот спектакль, если имение уже было продано? За двести сорок тысяч! Сумма, которая в два с половиной раза превышала ту, что он вымогал у меня. Это было нелогично. Это было абсурдно.