Сидящие рядом Робаут и Мортарион также общались только со своими сыновьями. Насколько я знал, у лидера Ультрамаринов не было конфликтов с нашим главным мастером биологического оружия, но тот открыто завидовал лёгкому и беззаботному детству брата, упавшего в руки королевской семьи Макрагга, и тому, какую огромную космическую империю он успел построить. Реакция выросшего жнеца посевов, упавшего на умиравшую от яда планету, вполне понятна, однако всё равно чересчур детская. Мортарион показательно не разговаривал с братом, пусть это и никак не влияло ни на самого Гиллимана, ни на людей вокруг него. Лишь мнение окружающих о самом Владыке Гвардии Смерти становилось хуже.

Самая оживлённая беседа велась в группе Магнуса, Хоруса, Лоргара и Вулкана. Братья обсуждали былые победы, шутили, вспоминая редкие неудачи, и просто рассуждали на тему того, каким они видят будущее человечество. Неудивительно, что собравшиеся вместе мастера дипломатии и переговоров быстро установили контакт, но поражало насколько успешно — даже мне издалека было любопытно слышать разговор Хоруса и Лоргара насчёт Имперской истины и общего будущего после конца Великого Похода. Не было ссор, интриг или конфликтов — лишь культурная беседа двух мастеров своего дела, желавших Империуму светлого будущего разными путями, и потому ищущими компромисса.

Угрюмый Корвус сидел один, нервно переглядываясь из стороны в сторону и почему-то слишком долго задерживая взгляды на некоторых из нас — на Лоргаре, Ангроне и почему-то мне. Я видел глаза Коракса и что-то неизвестное было в них — удивительно сильный страх смешанный с сожалением и печалью? Казалось, он увидел нечто, о чём безгранично теперь жалеет. Но прежде чем я успел что-либо ещё увидеть в них, он столь же резко их отвёл, откинувшись на спинку стула и погрузившись в тени.

Неизвестно, сколько бы ещё продолжались эти разговоры, если бы главная фигура во всей галактике в один момент не подняла руку и не осмотрела всё великое собрание. Одна фраза Императора словно бы стёрла любой шум, оставив идеальную тишину. Отец не кричал, и говорил самым спокойным голосом из возможных, однако даже в нём было силу, перед которой преклонялись все:

— Великий совет считается открытым.

Глава 65. Клинок, молот и кинжал

Джагатай отлично понимал, что такое уважение и авторитет. Каким бы великим воином он не был, сколько бы достойнейших врагов не пало из-за его клинка, и как бы высоко он не забрался в ходе своей охоты, но он всегда помнил того, кто позволил ему вырваться из сковывающих ограничений родного Чогориса. В своих степях он был непобедимым вождём и Каганом, однако не было для него счастья в жизни без риска и достойных целей. Ибо какой был смысл в мече, если не было цели, достойной того, чтобы хотя бы вытащить его из ножен?

Именно потому, когда его отец предоставил ему новую цель в виде завоевания самих звёзд, потребовав в обмен лишь его верность, то Джагатай пусть и показывал внешнее неприятие, в душе был искренне рад возможности стать частью вечной охоты, где достойные враги никогда не кончатся.

Даже страх смерти от неповиновения был чем-то напускным и блеклым по сравнению с простыми истинами, до которых он дошёл своим умом — Хан никогда не страшился смерти, однако не видел смысла сгинут бесславно и столь глупо, стоило ему только отказать отцу.

Джагатай привык, чтобы перед ним вставали на колени. Он привык никому не подчиняться и делать то, что захочет. Он свергал тиранов, останавливал кровожадных завоевателей и убивал деспотичных императоров — однако его отец был исключением из всех правил, известных смертным.

Хан объединил весь мир и создал свою империю, предлагая любому встречному жизнь в качестве верного вассала или смерть от его рук, а потому когда к нему самому пришли с подобным предложением, у него оставался лишь один выбор.

Только об одном он попросил своего отца, прежде чем склонить перед ним голову — о желании сохранить культуру его родины и сделать её достойной частью Великого Крестового похода. И когда Император дал своё слово, Джагатай был всей душой уверен в его крепости и нерушимости.

Единственный раз в своей жизни он опустился на колени, и произнёс клятву вечной верности в качестве ятагана для своего отца. И как бы история не повернулась, какой бы оборот не приняла судьба, но он будет верен ей до последнего удара своего сердца.

Слово — это всего лишь дуновение ветра, если человек, произнёсший его, не готов стоять за него до последнего. Джагатай всегда ценил слово, ибо именно оно поддерживало честь и стержень как человека, так и целых империй. То, как личность относилась к данным обещаниям и отличало достойных от падших, людей от чести от запутавшихся в собственной лжи. Даже самый великий воитель, пошедший против сказанного и единственный раз предавший своих братьев по битве, заслуживает куда меньшего, чем последний безобидный пастух, что стоял за свои слова до последней капли крови.