Во сне княжич шел вверх по дороге вдоль глубокой колеи от колёс телег, рядом были и знакомые воины и гридни, и чужие лица, а впереди всех шел его отец. А дорога повернула и оказалась перерезанная бурным, хоть и не широким ручьём, уже заметно прорывшим землю, и через ручей настелен широкий мост. На который им ходу не было.

На мосту стоял грустный юноша с невозможными белыми волосами, в белой волховке и с накинутой белой лудой, почти доставшей до брёвен. Княжъ Терний остановился напротив, широко расставил ноги и спрятал руки за спину. Горан видел как отец сильно сжал кулаки, сдерживая себя и что-то потребовал у молодого волхва. Слова княжа Горан не расслышал, в отличии от ответа белокурого парня.

— Старший клан? Есть ли среди вас хоть кто-то, сравнимый по мудрости с моей тётей? Или кто-то сравнимый силой с моей матерью? Или кто-то достойный красоты сестёр? Уходите, вы зря проделали весь это путь.

Ветер всколыхнул полы луды и взметнул лёгкие волосы, а заодно и разорвал хватку сна. Но напоследок Горан почувствовал пронзительную, мучительную боль, возникшую прямо в сердце, а за ней пустоту. Снаружи где-то прокричал петух.

Княжич проснулся, резко вырвавшись из липкого дурмана и тяжело дыша, будто после кошмара в детстве. За окном уже совсем рассвело, Горан сел, потёр ладонями лоб, а затем дотянулся до ковша с недопитой ночью водой и плеснул её на лицо, разгоняя остатки видения и успокаиваясь. Вздохнул и вышел прочь. На полпути к хоромам он вдруг понял, что подробности сна расплылись, смазались и он не может вспомнить ничего, кроме удивления и боли. Да и они притупились и стремительно исчезали.

В тереме Горан не задержался — отдал околецы княжу, заглянул в свою часть теремной главы и уже хотел спускаться, когда с гульбища заметил знакомую фигуру, мелькнувшую у забора. Углеша в кольчуге, при оружии и почти без украшений, даже обережных, тихо выскользнула через чёрную калитку, стараясь не попасться никому на глаза. Княжич удивился — его сестра всегда любила наряжаться и даже на сражения выходила нацепив на обруч не меньше трёх рядов рясн, густо увешенных золотыми фигурными колтами, и накосник с тонкой вязью, и на все завязки свои леты прикрепит, и бусы на шею, и к околецам браслеты створчатые, и серьги… А тут лишь скромные кольца у висков на обруче и околецы на запястьях, словно вдова скорбящая.

Вдова скорбящая, мысль ударила молнией, и Горан поспешил к дружинному дому, высматривая Радима и Камила. Братья Таиславовичи нашлись быстро, и княжич тихо попросил Камила остаться и приглядеть за всем, а Радима идти вместе с собой.

— Осторожно. Это дело семейное, лучше всё сделать в тишине и быстро.

Они вдвоём вышли за пределы поместья, и Горан попытался найти след сестры. Это оказалось проще, чем он ждал — Углеша почти не пыталась скрываться, то ли не подумав, то ли из-за спешки. Вскоре брат понял, что она обходит город и спешит к дороге на восток.

— Что такого могло её заинтересовать возле города? — растерянно пробормотал Горан.

— Сегодня на рассвете в городе Квилинов клан от своего отрекался. Велибор должен был присмотреть, проследить, чтобы всё должно сделали, и люди засвидетельствовали. Ну и потом они разойдутся в разные стороны.

— Квилинов клан на запад, а Чеславу остаётся восток, не к нам же возвращаться. Ох, Углешка, что ты удумала.

Они спешили, но догнать сестру всё не получалось, хотя были всё ближе и ближе, пока не поняли, что она больше не бежит. Мужчины прибавили шагу и почти вылетели на дорогу за спиной княжны.

Углеша стояла в пяти шагах от Чеслава и уже призвала свой дух лука и стрелу к нему. Её глаза смотрели холодным и пустым взглядом, а губы подрагивали, но руки держали оружие твёрдо и непоколебимо.

— Сестра! Что творишь?! — крикнул Горан, пытаясь на бегу сбить выпущенную стрелу. Красный росчерк клюнул выше и прорезал скулу изгнанному княжичу, вместо того, чтобы пробить шею. — Радим, займись им.

Горан, наконец, добежал до сестры и обнял её, прошептав на ухо «Углешка, эх ты…». А Углеша вдруг развеяла лук и спрятала лицо у брата на плече, заплакала, бормоча сквозь всхлипы:

— Он ополчением… когда летом первую сотню подняли… ушёл. Совсем ушел… А мне не сказали. Дурак, он же драться совсем не умел.

Горан стоял, баюкая сестру в своих объятиях и вспоминал как прошлым летом к противнику внезапно пришло сильное подкрепление и дружина таяла, словно снег под вешним солнцем. Кметов в щиты поднять быстро они не могли — на полях ещё не закончился сев, и с земли люди бы не ушли ещё примерно две недели.

Тогда Велибор по приказу княжа привёл городское ополчение. Первая сотня состояла почти целиком из мальчишек и подмастерьев, ни те, ни другие оружие в руках удержать не могли. И только через несколько дней старший брат пришел сам во главе бойцов постарше и поопытнее. Но за эти дни и ополчение, и дружину успели потрепать. Сколько из того городского ополчения вернулось? Точно Горан не знал, ими тогда командовал Велибор, а потом они всегда были с кметами и поимённый список так и не записали.

— Пойдём, сестрёнка, пойдём. Тут недалеко.

К тому времени Радим уже увёл оцепеневшего от страха Чеслава за поворот дороги и, поразмыслив, решил проводить его и до следующего. По пути княжник достал из вретища тряпицу и протянул бывшему врагу, рану прижать, кровь с лица вытереть, а то мало ли что.

За землю мою, хоть всю кровь пролью свою.

Но зачем нам раздор плодить и небо делить?