Засмотревшись на пульпу, она поймала себя на странной мысли: а действительно ли кошачья пульпа-паста отличается от человеческой? Может, всё это лишь психологический эффект? Она даже протянула руку к миске Феликса, но тут же одёрнула себя.

"Слишком много глупых мыслей сегодня," — подумала Аврора, — "это всё стресс."

Поставив тарелку на стол, она сняла траурную майя-оболочку — комбинацию чёрно-красных тонов, покрытую тонкой сетью символов скорби — и небрежно кинула её на спинку стула со стандартным дизайном. В отличие от многих, Аврора никогда не тратила дополнительных средств на персонализацию обстановки. Вся квартира была выполнена в базовых покрытиях мебели, доступных каждому жителю Нейрограда с рейтингом выше 30%.

Её собственный рейтинг составлял 63% — весьма впечатляющий показатель для человека её возраста. А в Сестринстве, куда она попала неожиданно рано, даже не завершив подготовительный процесс, ей присвоили ранг 4. Это вызывало одновременно гордость и смутное беспокойство — словно она получила приз, к которому не была полностью готова.

Звонок нейрофона прорезал тишину квартиры, и одновременно с ним Аврору пронзил приступ боли такой силы, что она на мгновение потеряла ориентацию. Все майя вокруг задрожали, теряя чёткость формы, словно кто-то нарушил их структурный код. В ушах зазвучали странные звуки, как будто сама реальность пыталась что-то сказать.

Повторный звонок вернул её в реальность. Испуганный Феликс отпрыгнул в сторону, его майя встала дыбом.

— Любимая, как ты? Почувствовал твою скорбь, разделяю её с тобой, — голос Декарта, её партнёра, прозвучал знакомо и в то же время странно отстранённо.

— Декарт, спасибо... — Аврора ещё не до конца пришла в себя, голова продолжала пульсировать болью. — Со мной всё в порядке, просто нужен отдых.

— Завтра первый день в Сестринстве? — в его вопросе не было почти никаких эмоций. Эта особенность Декарта — говорить ровно, почти монотонно — всегда вызывала у Авроры смешанные чувства. Она упорно хотела верить, что под этой маской безэмоциональности скрываются истинные, глубокие переживания.

Иногда, в моменты особой близости, когда они синхронизировались на максимально допустимом уровне, она почти чувствовала его истинное "я" — тёплое, заботливое, страстное. Ведь все знали: чем чаще люди синхронизируются, тем лучше понимают друг друга, тем глубже проникают в сущность друг друга. Она верила, что день полного взаимопонимания обязательно наступит.

Но сейчас, слушая его голос через нейрофон, она вдруг почувствовала странный укол — эмоцию настолько смутную и мимолётную, что не смогла её распознать. Странное ощущение чужеродности, словно с ней говорил не Декарт, а кто-то, использующий его голос. Или это просто ещё один эффект сегодняшнего стресса?

Она хотела ответить, но слова застряли где-то между мыслью и речью. Комната вокруг начала мягко плыть, контуры предметов становились нечёткими. Глаза Феликса, наблюдающие за ней с комода, казалось, светились изнутри неестественным светом.

Ответила ли она Декарту? Завершила ли разговор? Аврора моргнула, пытаясь сосредоточиться, но веки стали непомерно тяжёлыми. Она не помнила, как добралась до кровати, и вообще, добралась ли. Мысли путались, реальность дробилась на фрагменты.

Один миг — она всё ещё стоит с нейрофоном, пытаясь сформулировать ответ.

Следующий — она лежит, наблюдая, как тени на потолке складываются в странные узоры, напоминающие древние символы Нейрограда.

Ещё один — и Феликс свернулся клубком у её ног, но его мурлыканье звучит подозрительно похоже на голос Когиты, который она не могла знать.

"Когда начался этот сон?" — мысль мелькнула слабой вспышкой в сознании Авроры. — "Или, может быть, разговор с Декартом тоже был его частью?"

Граница между сном и явью, между прошлым и настоящим, между собственным я и личностью Когиты становилась всё тоньше, пока совсем не растворилась в темноте наступающей ночи.

Глаза она открыла, скрестив руки на груди. Над ней возвышалось индиго-розовое небо Нейрограда, невыносимо яркое и чужое. Первые мгновения Аврора не могла понять, где находится, пока не приподнялась и не осознала страшную истину — она лежала в ритуальной лодке, той самой, что оставляла за собой траурный алый след на глади озера.

Деревянное дно лодки было прохладным и влажным под её пальцами. Позади судна расходились багряные круги, словно открытая рана озера, сочащаяся кровавыми лентами. На берегу темнели фигуры людей — сотни, может быть, тысячи жителей Нейрограда, пришедших проводить её.

"Но куда проводить? Почему я здесь?" — мысль пронзила сознание Авроры ледяной иглой.

— Аврора-а-а! За что-о-о! — раздавались с берега отчаянные вопли, усиленные отражением от водной глади.

На краю лодки сидел ворон — тот самый, что появлялся в храме во время церемонии Когиты. Сейчас он наклонил голову, изучая Аврору с почти человеческим любопытством, и ей показалось, что искривлённый клюв птицы сложился в насмешливую ухмылку. Звук, исходящий от него, определённо не был птичьим — это было тихое, ритмичное хихиканье, звенящее в ушах навязчивой какофонией.