Моё – Ей
вернуться

Бальмонт Константин Дмитриевич
Шрифт:

Лесной кардинал

Красной шапочкой мелькая, Черный дятел мерял звук. Вверх по липе пробегая, Длинным клювом ткал «Тук! Тук!». Было зримо в этом звуке, В этом взбеге по стволу, Что прошел он круг науки Не в глухом каком углу. Нет, от века и до века, Явит он верней размах, Чем работа дровосека Пляс железа на стволах. В елях он, где ладан росный, – Шубкой черен, шапкой ал, – Слышат бронзовые сосны. Что хозяин застучал. Дуб ли сучья зарогатил, Крепкой выстлался корой, Клювом метким черный дятел Выкуп с дуба взыщет свой. Где личинки, – в знанье точен, – Тукнет, стукнет, не взглянув. Меньше будет червоточин Там, где острый побыл клюв. В ствол вонзив кривую лапку, Взбегам вбок утратив счет, Он березу взял в охапку, Что наметит, все возьмет. Кем в веках, как властелины, В черный цвет закутан он? От калины иль рябины Красной шапочкой почтен? Властелин лесного края, Поползень тебе гайдук. Пискнет он «Так! Так!», взбегая, Глухо сбросишь ты «Тук! Тук!».

Из чуть-чуть

Чуть-чуть воды, чуть-чуть огня, скругленье, Росинка в длинном ковшике листа. Лучистая семь-красок-красота, Влияний ночи – утром выявленье. Весь луг поет одно стихотворенье. Рифмует травка с травкой, та и та, Красна в цвету, бела, темна, желта, Алмазное на каждой озаренье. Но выпил с часом все алмазы луч. От дымки к дымке хлопья развернули Ковер верховный, грозовой в июле. И, в пляс пустившись, гром, от края круч, В венце из молний, весел и гремуч, Сметнул две вешних Волги в долгом гуле.

Обитель смарагдов

По зеленым зыбям бора, По верхушкам по лесным, Ходит рокот разговора, Изумрудный веет дым. В этой пустыни сосновой Говорит сосна к сосне Об игре минуты новой, Звонкой в солнечном огне. Был зимой он в переделке, Вековой высокий бор. Хоронились в дуплах белки, Слыша свист и вьюжный хор. Только выглянут из щелки, И опять скорей в дупло. А в ночах тоскуют волки, Алчный глаз горит светло. И поджарая волчица, Запрокинув кверху пасть, Ноет-воет как вдовица, Голод – лютая напасть. Были стойкие морозы, Стыли груды облаков, Как придуманные козы Возле снящихся быков. Вскаркнув, падали вороны, Замерзая налету. В сосны вложенные звоны Обращались в хрипоту. Но мороз к морозу лютый, Гаркнув, бросил булаву, И весеннею минутой Солнце вышло в синеву. Белка к белке говорила, Вскачь опрыгав сосен пять, Что размывчивая сила Огнесветится опять. Нет запястий из жемчужин, Растопились бусы льдин, И зеленый говор дружен Колоколящих вершин. Волнозвонный рокот хора Возвещает по верхам: – «Изумрудной Деве Бора Ныне день введенья в храм».

Воистину

Мне хочется грусти утонченно-нежной, которой минувшего жаль. Вся в кружеве черном, с улыбкой печальной, она открывает мне даль. Из комнаты тесной, где стынут портреты, она отворяет мне дверь. Туда, где не спеты живые заветы, все – завтра и только – теперь. Повисли сережки березы плакучей, на иве желтеют цветы. Христосуясь с милым, «Воистину!» молвив, мне душу овеяла ты. «Воскресе! Воскресе!» В церковной завесе все складки вещали о том. В усадьбе, и в саде, и в поле, и в лесе весь воздух был полон Христом. Из черной земли, из разъятой, богатой, дышала воскресшая весть. Зеленые травки качались, встречались, в лучах расцвечались, не счесть. Малиновка пела, скворцы суетились, от ласточки – каждой избой Как будто владело не горе, не дело, а щебет и сон голубой. Кто мог бы подумать, что древле распятый узнает распятье опять, Что в жизни и жизни порвутся напрасно, кровавую примут печать. Ты, с кроткой улыбкой, вся в облаке черном, зажги безглагольно свечу. И молви, когда же не тенью пойду я, а к новым лучам по лучу, Когда истощатся бесовские дымы, в которых вся жизнь – водоверть? И молвлю «Воскресе!», воистину слыша, что смертью исчерпана смерть.

В несбыточном

1
Когда чрезмерны стали в сердце муки, Я пал, я спал, изжален сонмом зол. И дух из тела спящего исшел, Двойник простер белеющие руки. Быстрей стрелы, побывшей в звонком луке, Я минул тьму дорог, лесов и сел. Мой дух был там, где мирный дремлет дол, Где первых милых песен млели звуки. Меня узнала вещая земля. Ведь я был бел, был легок, чист, белее, Чем в миг расцвета водная лилея. И ветер, чуть травинки шевеля, Все мороки отвеял, тихо вея. «Свершилось!» Прошептал. «Иди скорее!»
2
Качали мерный звон колокола. На колокольне крест светился златом. Дышала кашка сладким ароматом, И алая гвоздика расцвела. Всходили дымы мирного села, И таяли на небе синеватом. Молодка промелькнула желтым платом, В двух ведрах влага свежая светла. Передо мной – бесчисленные нивы. Как много вольный труд добра принес. Ячмень, пшеница, греча, рожь, овес. Приветный край, широкий и счастливый. И ластится ко мне дворовый пес. И конь заржал, потряхивая гривой.

Вязь из жемчугов

1
Когда весной, ребенком, утром, рано, Я жаворонка слышал в первый раз, Казалось мне, что в воздухе – рассказ Весны из огнецветного тумана. Поздней я слышал в храме вспев органа, И радугой горел в душе алмаз, Ответный вспев размерно пел и гас. Но самый яркий – голос Океана. В нем слитный гул несчитанных веков, В нем плещет довременное мечтанье, Из самых первых далей мирозданья. И дух, освободившись от оков, Прияв – в ночи – безбрежного рыданья, Совьет венец из древних жемчугов.
2
Раскрыт на небе огненный альков, Сверкают канделябры неземные. Зажженные сто тысяч лет впервые. Быть может, прежде. Прежде всяких снов. Душа своих касается основ. Отдернут полог. Чу! Сторожевые Поют в безгласьи гимны мировые, Созвездьями раскинутых шатров. Алмазные там скованы скрижали Законом неуклонного ума, В котором вечность говорит сама. От бездны к бездне зовы побежали. И вторит к сердцу говор в пенном вале, Что нет, не дремлет творческая тьма.