Будем как солнце!
вернуться

Бальмонт Константин Дмитриевич
Шрифт:

Равнина

Как угрюмый кошмар исполина, Поглотивши луга и леса, Без конца протянулась равнина И краями ушла в небеса. И краями пронзила пространство, И до звезд прикоснулась вдали, Затенив мировое убранство Монотонной печалью земли. И далекие звезды застыли В беспредельности мертвых небес, Как огни бриллиантовой пыли На лазури предвечных завес. И в просторе пустыни бесплодной, Где недвижен кошмар мировой, Только носится ветер холодный, Шевеля пожелтевшей травой. Декабрь 1896

Дон-Жуан

(Отрывки из ненаписанной поэмы)

But now I am an emperor of a world, this little world of man. My passions are my subjects.

Turner

Но теперь я властитель над целым миром, над этим малым миром человека. Мои страсти – мои подданные.

Тернер
1
La luna llena … Полная луна… Иньес, бледна, целует, как гитана [2] . Te amo… amo … [3] Снова тишина… Но мрачен взор упорный Дон-Жуана. Слова солгут – для мысли нет обмана, – Любовь детей – она ему смешна. Он видел всё, он понял слишком рано Значение мечтательного сна. Переходя от женщины продажной К монахине, безгрешной, как мечта, Стремясь к тому, в чем дышит красота, Ища улыбки глаз бездонно-влажной, Он видел сон земли – не сон небес, И жар души испытанной исчез.
2
Он будет мстить. С бесстрашием пирата Он будет плыть среди бесплодных вод. Ни родины, ни матери, ни брата. Над ним навис враждебный небосвод. Земная жизнь – постылый ряд забот, Любовь – цветок, лишенный аромата. О, лишь бы плыть – куда-нибудь – вперед, – К развенчанным святыням нет возврата. Он будет мстить. И тысячи сердец Поработит дыханием отравы. Взамен мечты он хочет мрачной славы. И женщины сплетут ему венец, Теряя всё за сладкий миг обмана, В проклятьях восхваляя Дон-Жуана.
3
Что ж, Дон-Люис? Вопрос – совсем нетрудный. Один удар его навек решит. Мы связаны враждою обоюдной. Ты честный муж, – не так ли? Я бандит? Где блещет шпага – там язык молчит. Вперед! Вот так! Прекрасно! Выпад чудный! А, Дон-Люис! Ты падаешь? Убит. In pace requiescat [4] . Безрассудный! Забыл, что Дон-Жуан неуязвим! Быть может, самым адом я храним, Чтоб стать для всех примером лютой казни? Готов служить. Не этим, так другим. И мне ли быть доступным для боязни, Когда я жаждой мести одержим!
4
Сгущался вечер. Запад угасал. Взошла луна за темным океаном. Опять кругом гремел стозвучный вал, Как шум грозы, летящей по курганам. Я вспомнил степь. Я вижу за туманом Усадьбу, сад, нарядный бальный зал, Где тем же сладко-чувственным обманом Я взоры русских женщин зажигал. На зов любви к красавице-княгине Вошел я тихо-тихо, точно вор. Она ждала. И ждет меня доныне. Но ночь еще хранила свой убор, А я летел, как мчится смерч в пустыне, Сквозь степь я гнал коня во весь опор.
5
Промчались дни желанья светлой славы, Желанья быть среди полубогов. Я полюбил жестокие забавы, Полеты акробатов, бой быков, Зверинцы, где свиваются удавы, И девственность, вводимую в альков – На путь неописуемых видений, Блаженно-извращенных наслаждений. Я полюбил пленяющий разврат С его неутоляющей усладой, С его пренебреженьем всех преград, С его – ему лишь свойственной – отрадой. Со всех цветов сбирая аромат, Люблю я жгучий зной сменить прохладой И, взяв свое в любви с чужой женой, Встречать ее улыбкой ледяной. И вдруг опять в душе моей проглянет Какой-то сон, какой-то свет иной, И образ мой пред женщиной предстанет Окутанным печалью неземной. И вновь ее он как-то сладко ранит, И вновь – раба, она пойдет за мной И поспешит отдаться наслажденью Восторженной и гаснущею тенью. Любовь и смерть, блаженство и печаль Во мне живут красивым сочетаньем, Я всех маню, как тонущая даль – Уклончивым и тонким очертаньем, Блистательно-убийственным, как сталь С ее немым змеиным трепетаньем. Я весь – огонь, и холод, и обман, Я – радугой пронизанный туман.

2

Гитана – испанская гитара.

3

Тебя люблю… люблю… (исп.)

4

Покойся с миром (лат.).

Из книги «Горящие здания»

Лирика современной души

1900

Мир должен быть оправдан весь, чтоб можно было жить.

К. Бальмонт

Кинжальные слова

I will speak daggers.

Hamlet [5]
Я устал от нежных снов, От восторгов этих цельных Гармонических пиров И напевов колыбельных. Я хочу порвать лазурь Успокоенных мечтаний. Я хочу горящих зданий, Я хочу кричащих бурь! Упоение покоя – Усыпление ума. Пусть же вспыхнет море зноя, Пусть же в сердце дрогнет тьма. Я хочу иных бряцаний Для моих иных пиров. Я хочу кинжальных слов И предсмертных восклицаний!

5

Я буду говорить резко. Гамлет (англ.).

Морской разбойник

Есть серая птица морская с позорным названьем: глупыш. Летит она вяло и низко, как будто бы спит, но – глядишь, Нависши уродливым телом над быстро сверкнувшей волной, Она увлекает добычу с блестящей ее чешуей. Она увлекает добычу, но, дерзок, красив и могуч, Над ней альбатрос длиннокрылый, покинув возвышенность туч, Как камень, низринутый с неба, стремительно падает ниц При громких встревоженных криках окрест пролетающих птиц. Ударом свирепого клюва он рыбу швырнет в пустоту И, быстрым комком промелькнувши, изловит ее на лету, И, глупую птицу ограбив, он крылья расправит свои – И виден в его уже клюве блестящий отлив чешуи. Морской и воздушный разбойник, тебе я слагаю свой стих, Тебя я люблю за бесстыдство пиратских порывов твоих. Вы, глупые птицы, спешите, ловите сверкающих рыб, Чтоб метким захватистым клювом он в воздухе их перешиб! ‹1899›

Красный цвет

Быть может, предок мой был честным палачом: Мне маки грезятся, согретые лучом, Гвоздики алые и, полные угрозы, Махрово-алчные, раскрывшиеся розы. Я вижу лилии над зыбкою волной: Окровавленные багряною Луной, Они, забыв свой цвет, безжизненно-усталый, Мерцают сказочно окраской ярко-алой, И с сладким ужасом, в застывшей тишине, Как губы тянутся и тянутся ко мне. И кровь поет во мне… И в таинстве заклятья Мне шепчут призраки: «Скорее! К нам в объятья! Целуй меня… Меня!.. Скорей… Меня… Меня!..» И губы жадные, на шабаш свой маня, Лепечут страшные призывные признанья: «Нам все позволено… Нам в мире нет изгнанья… Мы всюду встретимся… Мы нужны для тебя… Под красным Месяцем, огни лучей дробя, Мы объясним тебе все бездны наслажденья, Все тайны вечности и смерти и рожденья». И кровь поет во мне. И в зыбком полусне Те звуки с красками сливаются во мне. И близость нового, и тайного чего-то, Как пропасть горная, на склоне поворота, Меня баюкает, и вкрадчиво зовет, Туманом огненным окутан небосвод, Мой разум чувствует, что мне, при виде крови Весь мир откроется, и все в нем будет внове. Смеются маки мне, пронзенные лучом… Ты слышишь, предок мой? Я буду палачом!

Скифы

Мы блаженные сонмы свободно кочующих скифов, Только воля одна нам превыше всего дорога. Бросив замок Ольвийский с его изваяньями грифов, От врага укрываясь, мы всюду настигнем врага. Нет ни капищ у нас, ни богов, только зыбкие тучи От востока на запад молитвенным светят лучом. Только богу войны темный хворост слагаем мы в кучи И вершину тех куч украшаем железным мечом. Саранчой мы летим, саранчой на чужое нагрянем, И бесстрашно насытим мы алчные души свои. И всегда на врага тетиву без ошибки натянем, Напитавши стрелу смертоносною жёлчью змеи. Налетим, прошумим – и врага повлечем на аркане, Без оглядки стремимся к другой непочатой стране. Наше счастье – война, наша верная сила – в колчане, Наша гордость – в незнающем отдыха быстром коне. ‹1899›

В глухие дни

Предание

В глухие дни Бориса Годунова, Во мгле Российской пасмурной страны, Толпы людей скиталися без крова, И по ночам всходило две луны. Два солнца по утрам светило с неба, С свирепостью на дольный мир смотря. И вопль протяжный: «Хлеба! Хлеба! Хлеба!» – Из тьмы лесов стремился до царя. На улицах иссохшие скелеты Щипали жадно чахлую траву, Как скот, озверены и неодеты, – И сны осуществлялись наяву. Гроба, отяжелевшие от гнили, Живым давали смрадный адский хлеб, Во рту у мертвых сено находили, И каждый дом был сумрачный вертеп. От бурь и вихрей башни низвергались, И небеса, таясь меж туч тройных, Внезапно красным светом озарялись, Являя битву воинств неземных. Невиданные птицы прилетали, Орлы парили с криком над Москвой, На перекрестках, молча, старцы ждали, Качая поседевшей головой. Среди людей блуждали смерть и злоба, Узрев комету, дрогнула земля, И в эти дни Димитрий встал из гроба, В Отрепьева свой дух переселя.

Смерть Димитрия Красного

Предание

Нет, на Руси бывали чудеса Не меньшие, чем в отдаленных странах. К нам также благосклонны небеса, Есть и для нас мерцания в туманах. Я расскажу о чуде старых дней, Когда, опустошая нивы, долы, Врываясь в села шайками теней, Терзали нас бесчинные моголы. Жил в Галиче тогда несчастный князь, За красоту был зван Димитрий Красный. Незримая меж ним и небом связь В кончине обозначилась ужасной. Смерть странная была ему дана. Он вдруг, без всякой видимой причины, Лишился вкуса, отдыха и сна, Но никому не сказывал кручины. Кровь из носу без устали текла. Быть приобщен хотел святых он таин, Но страшная на нем печать была: Вкруг рта – всё кровь, и он глядел – как Каин. Толпилися бояре, позабыв Себя – пред ликом горького злосчастья. И вот ему, молитву сотворив, Заткнули ноздри, чтобы дать причастье. Димитрий успокоился, притих, Вздохнув, заснул, и всем казался мертвым. И некий сон, но не из снов земных, Витал над этим трупом распростертым. Оплакали бояре мертвеца И, крепкого они испивши меда, На лавках спать легли. А у крыльца Росла толпа безмолвного народа. И вдруг один боярин увидал, Как, шевельнув чуть зримо волосами, Мертвец, покров содвинув, тихо встал – И начал петь с закрытыми глазами. И в ужасе, среди полночной тьмы, Бояре во дворец народ впустили. А мертвый, стоя, белый, пел псалмы И толковал значенье русской были. Он пел три дня, не открывая глаз, И возвестил грядущую свободу, И умер как святой, в рассветный час, Внушая ужас бледному народу.