— Ах, ты, чтоб-те намочило, жигулистую! Хорошо ножками дрыгаешь!

Я, снова не успев разделаться с грушей, тут же вылетел из-за стола и схватил нахала за шиворот. Хорошенько встряхнул.

— Пардон! Пардон! Удаляюсь!

— Отпусти его, Вася! — расхохоталась м-м Плехова и, схватив со стола свой бокал, одним залпом его прикончила.

«Ёксель-моксель, как бы не натрескалась наша мамзель», — с тревогой подумал я, поправляя воротничок незадачливому ухажёру. Он терпеливо выдержал мои «ласки» и поспешил испариться.

— Извольте счет подать! — распорядился доктор в начале четвёртого.

— Прошу! — официант тут же сунул ему бумажку.

Доктор полез за кошельком. Я же решил перепроверить, что там понаписал халдей. Предчувствие меня не обмануло, несмотря на то, что в голове уже вовсю плескались хмельные волны.

— Не было второй бутылки шампанского! И коньяку мы выпили вовсе не четверть! Откуда сорок рублей?! — рявкнул я в лицо наглецу.

— Вы даму угощали!

— Дама была отправлена по известному адресу! Антонин Сергеевич, дайте ему двадцать рублей. С него довольно будет.

— Как прикажете-с! — не стал спорить халдей и, получив деньги, исчез, но я не мог избавиться от ощущения, что он над нами потешался.

Не успели мы покинуть стол, появился новый официант.

— Ваш счет!

— Ты чего? — рассвирепел я. — Уже уплочено!

— Вы изволили просить исправить счет. Мы исправили. Извольте двадцать рубликов оплатить.

— Вот же, суки! — иных слов я, перестав следить за языком, не нашел. Рябиновка с коньяком мне в оправданье.

Растерянный Плехов не знал, как ему поступить. Зато Антонина Никитична была не из таковских. Не из робких. С таким количеством шампанского в крови ей не зазорно оказалось поставить ресторан Омона на место. Самым радикальным способом.

— Вася! Дай ему промеж глаз! — выдала эта кровожадная московская барышня.

— Получи!

Мой кулак мелькнул сквозь декадентскую атмосферу самого злачного места Москвы быстрее молнии. Официант улетел к соседнему столу. Наверное, собрался пересчитать столовые приборы.

Нет! Он, оказывается, этого и ждал, продуманная сволочь.

— Или мир без протокола за две красненьких, или аблакат с вас деньгу взыщет за поругание. Пристав! Пристав! Сюда! Хулиганют!

Полиция будто только и ждала подобной развязки. Вынырнула из полутьмы.

«Нету ОМОНа на театр Омона!» — подумал я, сорвал «селедку» с воротничка и пригляделся к левому боку парочки околоточных надзирателей, который украшала на тряпичная, а стальная «селедка».

— Вася! Не вздумай! — взвизгнула Антонина Никитична. — Пройдем в полицейскую часть, составят протокол — и все! Никто не может нас заставить оплачивать счет.[3]

— Кто ж так револьвер носит? — с насмешкой обратился я к усачам-полицаям. — На правом-то боку… Эх, вы, неучи! Даже защитить себя не сможете.[4]

— За оскорбление при исполнении будет уже иной протокол! — взвился частный пристав Тверской части.

— Позвольте! — заспорил доктор. — В чем вы углядели оскорбление? Совет бывалого человека!

— Видим, какой он бывалый кулаками махать! Следуйте за нами. В управлении участка разберемся!

… Темный, неприлично для присутственного места облезлый коридор.

— А на чёрной скамье, на скамье подсудимых… — выводил я хрипло в спину дежурного по участку городового, сопровождавшего меня в камеру. Моя личная смесь «рябины на коньяке» все никак не желала меня отпускать.

— Куда его? — спросил надзирающий за камерами. — К политическим? К уголовникам?

— Этот — из «Омона».

— А… Тогда понятно, — беззлобно усмехнулся полицай. — Есть ему компания подходящая.

Меня вежливо пригласили зайти в комнату с зарешетчатым окном, в которой меня поджидала самая странная, самая неожиданная группа сидельцев. Все молодые, как на подбор. С бритыми затылками и… в красных фраках. С пьяными сытыми мордами. И половина — мокрые. От всех разило винищем за версту.

Дверь за спиной с лязгом захлопнулась. Провернулся ключ в замке. Два десятка сонных глаз скрестились на моей тушке. Или попытались скреститься. У многих глаза сами собой закрывались или разъезжались в стороны.

— Вечер в хату, братва! — рявкнул я с порога и покачнулся.

«Красные фраки» отпрянули. Настороженности в их взглядах явно прибавилось.

— Вроде, ночь на дворе, — робко уточнил самый трезвый и сухой.

— Кто старший?! — продолжал я нарываться.

Молчание.