Так, неспешно, мы и прибыли в Кронштадт, а оттуда, уже на катере — в Петергоф. На часах восемь, но сейчас в Петербурге и окрестностях белые ночи, не говоря уже о вечерах.

Перед сном Papa читал нам вслух «Le comte de Monte-Christo». В двадцать первом веке Papa мог бы зарабатывать чтением, и хорошо зарабатывать: дикция у него прекрасная, читает умно, в меру артистично, в меру обыденно. Золотая середина. Ну, а мы пользуемся такой возможностью безмездно. То есть даром.

Сегодня он закончил роман.

— Что скажете о книге? — спросил он нас. Он не просто читает, после чтения мы говорим о прочитанном. Что и как.

— Если бы эту книгу написал какой-нибудь русский писатель, критики бы его заели, — сказал я, потому что сёстры не торопились взять слово.

— Заели? Почему?

— Возьмем Дантеса. Волей судьбы он получил огромные деньги, так?

— Точно так, — согласился Papa.

— И как он с ними поступил, с деньгами? Потратил на личные нужды, вот как! А должен был, по мнению прогрессивных критиков, строить богоугодные заведения, школы, прокладывать дороги, в общем, всё на благо народа.

— Ну, кто их слушает, русских критиков, во Франции…

— Да и без русских критиков. На что тратит время граф Монте-Кристо? На месть.

— А ты, Алексей, считаешь, что мстить не нужно?

— Я, Papa, христианин, — скромно ответил я.

— Хорошо.

— Да и как он мстит?

— Изобретательно.

— А я думаю, что он — слон в посудной лавке. Страдают совершенно непричастные люди! Он провоцирует Кадрусса на убийство ювелира, а причём тут ювелир? Он разоряет Данглара, но ведь вместе с Дангларом разоряются все вкладчики банка, то есть Дантес приносит страшное зло множеству неповинных людей. То ж и семья Вильфора, и далее, и далее, и далее…

— То есть ты считаешь, что книга плохая?

— Напротив, любезный Papa. Она заставляет думать. Дюма писал её для обыкновенных французов — чтобы те вообразили себя богачами, и задумались, на что оно, богатство, даётся человеку. Помечтать. Мы — это другое дело. У нас — у вас, любезный Papa — ресурсов и возможностей неизмеримо больше, чем у графа Монте-Кристо. От вас зависят миллионы подданных. Потому важно не промонтекристить свою жизнь, а делать Россию сильнее, богаче, образованней.

— То есть вслед за прогрессивными критиками ты, Алексей, призываешь строить школы и богоугодные заведения?

— Я призываю создавать условия, при которых люди сами и захотят, и смогут строить школы и богоугодные заведения. И верфи, и заводы. И многое другое. Сами.

— А как? Как это сделать?

— Не знаю. Мне и десяти лет ещё нет. Но я читал в «Газетке» о господине Форде, американском промышленнике. Форд говорит, что самое трудное дело становится посильным, если разбить его на десять этапов. Или на сто. И тогда, выполняя этап за этапом, удаётся построить огромную плотину, железную дорогу, прорыть канал из варяг в греки, или тоннель между Англией и Францией. Думаю, и управлять государством можно по этому же принципу. Не знаю. Меня не учат управлению государством. Странно, да? Математике учат, географии учат, а управлению государством не учат.

— Придет время… — сказал Papa, но как-то неуверенно.

— Хоть бы какой-нибудь учебник в упрощенном виде. Как «Астрономия для детей» Фламмариона. Основы основ, в первом приближении.

По тому, как переглянулись Papa и Mama, я понял, что таких учебников нет.

— Ну, ладно, может, это снизойдет свыше, — сказал я.

— Может быть, — сказал Papa совершенно серьёзно.

23 июня 1914 года, понедельник.

Сон в летний день

Солнышко сегодня красное. Не на рассвете, а весь день. И сильно пахнет гарью. Жара, горят леса, и даже здесь, в Петергофе, нет спасения. Море рядышком, но и над морем серая хмарь, густеющая к горизонту до мрака.

Море мне видно хорошо: я расположился в шезлонге на балконе. На лбу смоченный холодной водицей рушничок, дар какой-то делегации, рядом камердинер, Михайло Васильич, перед которым на столике раскрытые золотые часы, полученные за беспорочную службу у Великого Князя Сергея Александровича. Сверяясь с часами, Михайло Васильич меняет рушники. Каждые полчаса. Как доктор прописал, Владимир Николаевич Деревенко.

У меня солнечный удар. Не очень сильный, но вот — прописан щадящий режим. Лежать и отдыхать. А на голову — компресс. Читать — ни-ни. Рисовать — ни-ни. Да и не хочется.

— Сколько? — слабым голосом спросил я Михайло Васильича.

— Двадцать четыре, Ваше Императорское Высочество. По Реомюру, — добавил пунктуальный малоросс.

Термометр старый, времен прадедушки, а менять на новый, градуированный по Цельсию, рука не поднимается. Он, термометр, свидетель прошлого. Беречь и холить.