— Видишь ли… — Papa замялся на пару секунд, потом продолжил:

— Видишь ли… Сегодня… — и вдруг выпалил: — Сегодня в Сараево застрелили эрцгерцога Франца Фердинанда.

— Сегодня? Ну, значит, сегодня, — я даты не помнил. Точно в четырнадцатом году, точно летом, точно не в августе, а вот июнь или июль — нет, не скажу. Учился-то я в двадцать первом веке неплохо, даже хорошо учился, но где был я, а где Первая Мировая. Я же не думал, не гадал, что стану цесаревичем.

— И что мне теперь с этим делать?

— Это вы меня спрашиваете, любезный Papa? Или себя?

— А что тебе ещё снится? — ушёл от ответа Papa.

— Всякое. Часто пустяки. А иногда — особенные сны. Нечасто.

— Особенные?

— Я их так называю. Это… Это вроде кинематографа, будто кто-то мне их показывает.

— Кто-то?

— Как бы я, и как бы не я. Во сне я понимаю, как это получается, но когда просыпаюсь — быстро позабываю.

— Забываю, — поправил меня Papa. — Не «позабываю», а «забываю». Ты не гоголевский Городничий, ты Великий Князь и цесаревич.

— Забываю, — согласился я.

— Так что ты видишь в особенных снах?

— Картины прошлого. Картины будущего.

— Прошлого? — видно было, что Papa старается оттянуть главное, то, что ему сказать необходимо. — Что именно?

— Например, я знаю, как погиб Дмитрий Иоаннович, князь Углицкий.

Сна я никакого не видел, собственным умом дошел, но помалкивал. А теперь и пригодилось.

— Царевич Дмитрий? Как? Его убили по приказу Годунова?

— Никак нет, любезный Papa. Борис Годунов невиновен.

— Значит, сам себя зарезал?

— Нет, не сам.

— Тогда как?

— Он играл с другими детьми. В ножички. Поссорились. И сын кормилицы, Петрушка, его зарезал.

— Сын кормилицы? — недоверчиво спросил Papa.

— Сын кормилицы, — подтвердил я. — Дмитрий его толкнул, свиньей назвал, а Петрушка не стерпел. Они в ножички играли, он и полоснул царевича. По горлу. Петрушка был постарше царевича, легко справился.

— Это могло тебе и просто присниться. Мало ли что нам снится.

— Конечно, — легко согласился я. — Дело не в имени. Что значит имя? Мог Петрушка, а мог и Ванюшка. Но убил Петрушка. А остальные, Ванюшка и Гришка, царевича за руки держали.

— Но почему?

— Из вредности. Завидовали они Дмитрию. Лучший кусок Дмитрию, игрушку какую — Дмитрию, одежду новую — Дмитрию.

— Ладно, оставим, — решил сменить тему Papa. — А что дальше будет, ты видел?

— С царевичем Дмитрием-то? Не видел. И так знаю, Смута будет.

— Нет, не о Смуте речь. Что с эрцгерцогом случится.

— Похоронят, что ж ещё с ним случится. А потом я уже рассказывал. Австрия пригрозит Сербии, Россия пригрозит Австрии, Германия пригрозит России. Если будет война — падут три великих царства.

— Какие?

— Австрия, Германия и Россия. Какие же ещё. А будет война, нет — это как получится. Удастся Англии стравить Россию и Германию — войне быть. Не удастся — ещё поживем.

— Послушай, Алексей, почему тебе так не нравится Англия? Ты же с дядей Джорджем подружился?

— Мне дядя Джордж нравится. Да и Англия нравится, правда-правда. У нее учиться нужно, у Англии.

— Вот-вот, — обрадовался Papa.

— Учиться думать, как Англия. О чём думает Англия? В первую очередь о том, чтобы Англии было хорошо. Во вторую очередь о том, чтобы Англии было хорошо. И в третью очередь о том, чтобы Англии было хорошо. Миру ли провалиться, или Англии чаю не пить? Мир пусть проваливается, но чтобы Англии всегда чаю пить! Вот и стравливают нас. Не по злобе, а ради собственного благополучия

— Это ты тоже во сне видел?

— Это, любезный Papa, я вижу наяву. Опасно быть врагом Англии, но гораздо опаснее быть её другом.

15 июня 1914 года, поздний вечер

— Я всегда знала: он избранный!

— Возможно, — Государь не спешил с выводами. Как говорил Анпапа, Европа может и подождать.

— Это очевидно. Со времени Беловежской Пущи это нельзя не разглядеть.

— Да, он изменился, Аликс, это бесспорно. Но дети часто меняются с возрастом. Почти всегда.

— Так, как изменился Sunbeam, не меняется никто. У него открылся Дар, и ты сам это видишь. Только боишься признать.