— А что ж, вправду ведун прозорливый?

— Вправду. У Бояна, гончара, мерен пропал, так он указал на конокрада…

— Конокрада, говоришь? — Мир задумчиво нахмурил брови, с братом переглянулся.

— Ага, он хорошо потерю ищет, то тёлка какая в лес уйдёт, то лошадей кто уведёт, всегда покажет. А у Злобки, жены бондаря, детей не было, а на третий год, муж другую жену хотел в избу взять, она ведуна сама в лесу отыскала, так он ей травки дал заговорённые, та и понесла вскоре. Теперь уж на сносях верно.

— Да не уж-то?! — будто удивился Извор. — И часто она к нему ходит?

— Извор, — укорил Мир своего друга, указуя не незрелый возраст собеседницы. — Не пристало с чадом о таком говорить.

— Да поди ведун этот сам её и обрюхатил! — колко подметил Извор.

— Да знаю я всё! — обижено вспылила малая, кичась, будто совсем взрослая. — Вон курей петухи топчут, быки на коров лезут. Сегодня ночью по кустам тискаться будут все кому не лень, хотя митрополит всем строго настрого запретил — сказал, что от причастия отлучит аж на три лета! А братья, при отце живом, чернавок на сеновале вечно ломали. А про ведуна — правда всё — он Злобке травки для мужа её дал, тот оказывается хворым был! А ещё по весне половцы, помните, лиходейничали? Так ему корову привели, а он заговорами ворожину и отвадил.

— Верно! Уже давно не было их в наших краях, — поддержал свою спутешественницу Мирослав и добавил как бы в сторону, чтоб лишь брат слышал, — до вчерашнего дня.

— А давно ли этот ведун в здешних краях, что-то я о нём и не слыхивал, — выуживали из той для себя нужное.

— Кто говорит, что в грудень появился, а я его и в листопадник в лесу видела, когда за шиповником ходила. Издали только.

Доехав до колодца заброшенного, который сегодня притянул к себе жителей окрестностей вовсе не за водой, ссадил малую с коня, подхватив ту за подмышки.

— Мир, и ты веришь в эти байки? — Извор недовольно взглядом измерил густую толпу.

— Держи ещё, — Мирослав, не отвечая тому, протянул девчушке мошну. Малая в улыбке растянула все свои озорные веснушки и, отвесив содержимое, мелко раскланиваясь и прижимая кожаный мешочек к груди, затараторила:

— Благодарствую, боярин. Я теперь муки да мёда куплю, медовых хлебов наделаю да на торжище снесу.

— Сдаётся мне, что он конокрадов знает, — Мир наконец, подозрительно прищурившись, ответил Извору, провожая взглядом слегка прихрамывающую девчушку идущую к толпе, плотно окружившую колодец с жоравлём. — Помнишь, когда мы в степи заблудились, дружина старца одного видела. Они пока его гнали, в лесу заплутали, а тот как в землю канул. Может и по его указке те промышляют кражами, да и с половцами может заодно. Его испытать как следует нужно.

***

Солнце уже к западу путь наметило, а люд всё не расходится — кому заговор на удачу, кому на урожай, кто-то жениха богатого ищет, иная вторую жену мужа извести хочет. Ведун никому не отказывает, бубенцами своими гремит, то крухнет, как стервятник, то курой заквохчет, а толпа то ахнет, то воскликнет.

Надоело Извору вокруг толпы ходить, хотел вклиниться, да не тут то было — всем надо до заката успеть, и плата ведь небольшая — векшу в колодец кинуть. А коли нет, так и пара яиц сгодится или мёд первый.

— А ну, расступись! — Извор гаркнул над головами.

Только это никакого действия не возымело. Поднахрапился Извор, растолкал всех, путь для сына наместника расчищая. Люд сначала завозмущался, не разобрав что к чему, а как увидели, что бояре, тут же и смолкли. Да и сам ведун их звать к себе начал, волком подвывает и к себе посохом выше своего роста, с козлиной головой вместо навершия, да связкой бубенцов под ней, крутит на них указывая.

Расступился люд, открывая взору бояр ведуна, в замшелой длинной рубахе в пол, которую верно никогда и не стирали, такой же длинной безрукавке, по отрёпанному краю росшитую мелкими бубенцами, что при каждом движении разносился не только затхлый смрад, но и дребезжание. Его не совсем седые волосы были разделены спереди на пробор и заплетены в несколько кос, свисающих спутанными паклями по бокам, а сзади для отвода злых духов одна толстая и длинная, ниже талии. В каждую по перу сойки вплетено. Косы были и в косматой бороде, в которой прятался край широкого шрама, пересекающего всё его лицо, сросшегося уродливым разрывом, искривив нос, губы и бровь, в завершение всего устрашающего вида, зияла чернотой одна пустая глазница.

Ведун выть перестал, на тех одним ясным глазом уставился, а другим, будто в тайный мир, скрытый от человеческого взгляда, зрит, словно видит всё потаённое.

— Чего пришёл, волчонок? — задребезжал хриплым голосом.

— Почему кличешь так? — огрызнулся Мирослав.

— Словно волки пришли сюда, данью обложили, простой люд обираете, чтобы у князя жито (зерно, еда) в преизлишке было, пока другие голодом изнывают, — сказал, будто плюнул, окатив Мирослава своим негодованием. — Гончарные и стеклодувные пыхтят и днём, и ночью, кузни своим звоном так округу сотрясают, что до моей землянки, что в глуши, вместо птичьего тиликанья доносится. А потом всё обозами то в Переяславль, то в Киев, то Чернигов идёт. Ненасытны у Ярослава дети — будто в их чреве дыра зияет (Здесь отсылка на троих сыновей Ярослава Мудрого. Раздел Киевской Руси на три княжеских удела незадолго до смерти Ярослава привело к необратимым последствиям в связи последующего дробления Руси и начала междоусобиц).

— Не мой отец, так другого сюда пришлют. А за то, переяславльские сотни за порядком следят.

— А не они ли намедне делянку всю обобрали, весь мех до последней беличьей шкурки выбрали? Следят тоже?! — ехидно передёрнул.

— Половцы то были!

— Половцы ли? — скрипнул ведун голосом, весь передёрнувшись. — Да, даже если и половцы, что с того изменилось?! Защитники где были? Лиходейники и тати вокруг хозяйничают, а переяславльские только почестями друг перед другом, словно кони сбруей, звенят.