Был люб мне, взоры грея{3}, всякий цвет.30: Я мог сфотографировать предметВ своем зрачке. Довольно было мнеГлазам дать волю или, в тишине,Шепнуть приказ, — и все, что видит взор, —Паркет, гикори лиственный убор,Застрех, капели стылые стилеты{5}На дне глазницы оседало где-тоИ сохранялось час, и два. ПокаВсе это длилось, стоило слегкаПрикрыть глаза{6} — и заново узришь40: Листву, паркет или трофеи крыш.Мне в толк не взять, как видеть нашу дверьМальчишкой мог я{7} с озера: теперь,Хотя листва не застит, я не вижуОт Лейк-роуд ни крыльцо, ни даже крышу.Должно быть, здесь пространственный извивСоздал загиб иль борозду, сместивНепрочный вид, — лужайку и потертыйДомишко меж Вордсмитом и Гольдсвортом{8}.Вот здесь пекан{9}, былой любимец мой,50: Стоял в те дни, нефритовой листвой,Как встрепанной гирляндой, оплетенный,И тощий ствол с корою исчервленнойВ луче закатном бронзой пламенел.Он возмужал, он в жизни преуспел.Под ним мучнистый цвет на бледно-синийСменяют мотыльки — под ним донынеДрожит качелей дочкиных фантом{10}.Сам дом таков, как был. Успели в немМы перестроить лишь одно крыло —60: Солярий там: прозрачное стекло,Витые кресла и, вцепившись крепко,Телеантенны вогнутая скрепка{11}Торчит на месте флюгера тугого,Где часто{12} пересмешник слово в словоНам повторял все телепередачи:"Чиво-чиво", повертится, поскачет,Потом "ти-ви, ти-ви" прозрачной нотой,Потом — с надрывом "что-то, что-то, что-то!"Еще подпрыгнет — и вспорхнет мгновенно70: На жердочку, — на новую антенну{13}.Я в детстве потерял отца и мать{14},Двух орнитологов. ВоображатьЯ столько раз их пробовал, что нынеИм тысячи начту. В небесном чине,В достоинствах туманных растворясь,Они ушли, но слов случайных связьПрочитанных, услышанных, упряма:"Инфаркт" — отец, а "рак желудка" — мама.Угрюмый собиратель мертвых гнезд80: Зовется "претеристом"{15}. Здесь я рос,Где нынче спальня для гостей. Бывало,Уложен спать{16}, укутан в одеяло,Молился я за всех: за внучку няниАдель (видала Папу{17} в Ватикане),За близких, за героев книг, за Бога.Меня взрастила тетя Мод{18}. НемногоЧудачка — живописец и поэт,Умевший точно воплотить предметИ оживить гротеском холст и строчку.90: Застала Мод малютку, нашу дочку.Ту комнату мы так и не обжили{19}:Здесь сброд безделиц{20} в необычном стиле:Стеклянный пресс-папье{21}, лагуна в нем,Стихов на индексе раскрытый том(Мавр, Мор, Мораль), гитара-ветеран,Веселый череп и курьез из "Сан":"'Бордовые' на Чапменском Гомере{22}Вломили 'Янки'" — лист прикноплен к двери.Мой бог скончался юным. Поклоненье100: Бессмысленным почел я униженьем.Свободный жив без Бога{23}. Но в природеУвязнувший, я так ли был свободен,Всем детским небом зная наизустьЗлатой смолы медвяный рыбий вкус?В тетрадях школьных радостным лубкомЖивописал я нашу клетку: комКровавый солнца, радуга, муарКолец вокруг луны и дивный дарПрироды — "радужка"{24}: над пиком дальним110: Вдруг отразится в облаке овальном,Его в молочный претворив опал,Блеск радуги, растянутой меж скалВ дали долин разыгранным дождем.В какой изящной клетке мы живем!И крепость звуков: темная стенаОрдой сверчков в ночи возведена, —Глухая! Замирал я на холме,Расстрелянный их трелями. Во тьме —Оконца, доктор Саттон{25}. Вон Венера.120: Песок когда-то времени был меройИ пять минут влагались в сорок унций{26}.Узреть звезду. Двум безднам ужаснуться —Былой, грядущей. Словно два крыла,Смыкаются они — и жизнь прошла.Невежественный, стоит здесь ввернуть,Счастливее: он видит Млечный Путь,Лишь когда мочится. В те дни, как ныне,Скользя по веткам, увязая в тине,Бродил я на авось. Дебел и вял,130: Мяча не гнал и клюшкой не махал{27}.Я тень, я свиристель, убитый влетПоддельной далью, влитой в переплетОкна{28}. Имея разум и пять чувств(Одно — чудное), в прочем я был пустИ странноват. С ребятами игралЯ лишь во сне, но зависти не знал, —Вот разве что к прелестным лемнискатам{29},Рисуемым велосипедным скатомПо мокрому песку.Той боли нить,140: Игрушку Смерти — дернуть, отпустить —Я чувствовал сильней, пока был мал.Однажды, лет в одиннадцать, лежалЯ на полу, следя, как огибалаИгрушка{30} (заводной жестяный малыйС тележкой) стул, вихляя на бегу.Вдруг солнце взорвалось в моем мозгу!И сразу ночь в роскошном тьмы убранствеСпустилась, разметав меня в пространствеИ времени, — нога средь вечных льдов{31},150: Ладонь под галькой зыбких берегов,В Афинах ухо, глаз — где плещет Нил,В пещерах кровь и мозг среди светил.Унылые толчки в триасе, тениИ пятна света в верхнем плейстоцене,Внизу палеолит, он дышит льдом,Грядущее — в отростке локтевом.Так до весны нырял я по утрамВ мгновенное беспамятство. А там —Все кончилось, и память стала таять.160: Я старше стал. Я научился плавать.Но словно отрок, чей язык однажды{32}Несытой девки удоволил жажду,Я был растлен, напуган и заклят.Хоть доктор Кольт твердил: года целят,Как он сказал, от "хвори возрастной",Заклятье длится, стыд всегда со мной.
