– Они вас не тронут! – кричал он, встав между рабочими и надвигающимся на них отрядом Гладстона.

– Я на вашей стороне. Все еще есть выход! Мы можем решить все без драки!

– А зачем они тогда сюда явились? – выкрикнул кто-то у него за спиной.

Франклин поднял руки вверх.

– Все в порядке. Я поговорю с ними. Вам нечего бояться!

Он повернулся и смело шагнул к предводителю отряда Гладстона.

Роза схватила Гладстона за руки.

– Там мой брат! Вы должны остановить их! Гладстон продолжал наблюдать за разворачивающейся внизу драмой.

– Слишком поздно, мадам, – ответил он. – Мистеру Джефферсону нечего было лезть туда, а у моих людей приказ. Будьте уверены, они его выполнят.

Роза не могла сдержать ужаса. Изо всех сил она закричала:

– Франклин!

– Сэр, мое имя Франклин Джефферсон. Мы вместе с сестрой являемся владельцами этих зданий. Я должен попросить вас не двигаться с места, иначе я вызову полицию и вы будете арестованы за вторжение в частные владения.

Рыжеволосый ирландец, возвышавшийся над Франклином, словно башня, удивленно моргал, будто не мог поверить в то, что слышал.

– Так вы с ними? – спросил он наконец.

– Да, сэр, я с ними, – сказал Франклин. – Я понимаю ваши намерения…

– Если ты с ними, так получай!

Ирландец резко взмахнул рукой, и резиновая дубинка угодила Франклину по ребрам. Следующий удар пришелся по почкам, а третий – в пах – заставил его корчиться на земле.

Страшный рев вдребезги расколол воздух. Франклин чувствовал, как его бьют ногами, лупят кулаками, затем что-то тяжелое ударило его в челюсть, и он погрузился в спасительное забытье, взлетая куда-то ввысь, прочь от воплей и кровавой драки. Последняя его мысль была о Розе, и он уже не чувствовал, как глаза его наполняются слезами.

К концу дня, когда утихли крики сражения, в больнице насчитали пятьдесят два раненых. Трое из них умерли, не дожив до следующего утра.

Однако насилие этим не закончилось. Вооруженные столкновения разгорались то в одном, то в другом отделении компании еще целый месяц. Росло число пострадавших; приходилось хоронить все новых и новых убитых. В конфликт вынужден был вмешаться мэр Нью-Йорка Уильям Гэйнор, который пригрозил конфисковать вагонетки и грузовики, управляемые штрейкбрехерами, и подкрепил свои угрозы, прислав полицейских. Обе стороны смягчили свои требования, и под пристальным надзором мэра было наконец заключено перемирие. Роза нехотя согласилась не увольнять рабочих, участвовавших в забастовке, за исключением тех, кто был арестован полицией за нарушение общественного порядка, а также назначила своих представителей для рассмотрения требований забастовщиков. Рабочие, в свою очередь, вернулись на прежние места, и вскоре товарные поезда компании «Глобал Энтерпрайсиз» вновь двинулись по железным дорогам страны.

– Сорок тысяч долларов… – задумчиво проговорила Роза, изучая итоговый отчет Эрика Голланта об ущербе, причиненном забастовкой.

Когда-то и сумма вдвое выше этой показалась бы ей недорогой ценой за перемирие. Но теперь Роза измеряла потери уже не только в деньгах.

Роза бросилась к Франклину, как только увидела, что он упал. Она привела отряд охранников из службы безопасности компании на поле битвы и помогла вынести брата в безопасное место, а затем отвезла его в больницу.

Франклин Джефферсон был среди тех, кто легко отделался: у него не оказалось никаких повреждений внутренних органов, сломанные ребра зажили, а огромная иссиня-желтая опухоль на подбородке рассосалась. Несмотря на ежедневные визиты Розы, Франклин отказывался ее видеть. Вместо этого он писал письма с соболезнованиями семьям убитых рабочих, а Хью О'Нила попросил проследить, получили ли их вдовы и дети компенсацию. Единственное, на чем он настаивал – чтобы средства на это шли из его личных доходов. Он не желал, чтобы помощь приходила от «Глобал Энтерпрайсиз».

Впервые с тех пор, как Франклин начал работать в компании, он чувствовал себя совершенно одиноким и никому не обязанным. Единственным человеком, с которым он делился своими мыслями и сомнениями, был Монк Мак-Куин.

– Роза ужасно переживает за тебя, – сказал Монк, усаживаясь на подоконник и загораживая Франклину захватывающий вид на окрестности Ист-Ривера и остров Рузвельта, уже тронутый яркими красками осени. – Она не может себе простить того, что случилось. До тех пор, пока ты ее не простишь.

– Она не меня должна просить об этом, – ответил Франклин. – Я еще жив.

– Тогда ты должен простить ее, – сказал Монк. – Ведь ты же не думаешь, что она хотела, чтобы все это произошло.

– Может быть, она и не хотела. Но это она наняла Гладстона с его головорезами. Она знала, на что они способны. Я больше не могу работать с Розой. Не могу вернуться в «Глобал», как будто ничего не случилось. Мне дороги наши люди, Монк, и я никогда не смогу смотреть им в лицо.

Монк знал, какая борьба происходит сейчас в душе его друга. Франклин поступил так, как подсказывали его сердце и совесть, не понимая, что, как бы ни были благородны его намерения, за них придется расплачиваться. А это значило бы перечеркнуть все надежды, которые Роза когда-либо на него возлагала.

– Я всегда старался поступать по справедливости, – продолжал Франклин. – Я поверил Розе, когда она говорила о моей ответственности перед дедом и перед компанией. Поэтому я и пришел в «Глобал». Я поверил в образ, который она мне нарисовала, и вошел в сказочный мир Нижнего Бродвея, не зная, что он так же далек от действительности, как и то, что произошло в тот день на Гудзоне. Я хотел поступить по справедливости… И потерпел неудачу.

Монку стало не по себе от того, какое направление получил разговор.