— Ну-у-у… — промычал, поморщившись, царевич.

Он что-то хотел ещё сказать, но сдержался.

— Не по годам ведёт себя наследник, — подумал я и сказал, — Короче. Будешь только меня слушаться?

— Тем более, что казаки в Москве уже присутствуют, но, похоже, это — лазутчики. И, честно говоря, я собирался посадить тебя на трон, дождаться своего войска, идущего из Симбирска, и отъехать вместе с ним на Ахтубу. Волгу надо охранять. По ней вся торговля с Голландией и Британией идёт. Нельзя сорвать контракты по фьючерсам. Да и пшеница, горох, чечевичные и другие бобы в Москву поступает с моих полей. Волгу захватят, начнётся голод.

— Да, Волгу надо охранять, — вроде немного успокоился Алексей. — А этих куда? Э-э-э… Милославского и…. Э-э-э… Других. Патриархов, митрополитов… Они ж меня анафеме предадут.

— Этот патриарх, Иосаф, да? Которого собор назначил, и сам не рад, что принял сан. Я так думаю. По крайней мере, полагаю, что у меня получится его убедить, вернуть всё в «зад» или, хотя бы, не начинать преследовать старообрядцев. Других митрополитов сразу закрыть в монастыри под начало[2] монахов.

— Многие ведь из тех, кого он лишил мест уже и «градскому суду»[3] приданы. Кто-то уже и отъехамши…

— Вернёшь! — коротко бросил я. — Решайся, да пошли на обход территории. Ждут твои «воры-советнички», небось. Заждалися будущего защитника… Алексей Михайлович всё покрывал-покрывал, да сердце и надорвал через них. И тебя, ежели не исправишь им сделанное, беда ждёт. Казаки церемониться не станут. Им ты — так себе царь.

— А ты, значит, не «так себе»? — обиделся царевич.

— Ха-ха! Думаю, они сильно удивятся, когда увидят, кто придёт на их клич «Шуйского Михаила на царство!» Ха-ха-ха!

Алексей ещё сильнее нахмурился и скривился.

— Воры-советнички, как ты говоришь, недовольны, что в Измайловском дворце ты командуешь, а не воевода Пушкин. И что ты его стрельцов под себя забрал.

— Лидер должен быть один! — безапелляционно буркнул я не помня, знает Алексей, кто такой «лидер». Должен знать, вроде бы. Латынь ведь… Латынь он знает…

— И, между прочим, Измайлово снова перешло под моё управление. На то имеется царский указ. Который, между прочим, никто не отменял. А кому не нравится, что здесь полностью командую я, пусть убираются ко всем чертям. Где, кстати, им всем и место.

Короче, своей настырностью и независимым поведением, уломал я царевича дать мне клятву, что он отменит реформы и погонит от себя всех умников, кроме «имярека». Алексей, как настоящий иезуит, попытался заставить меня дать ему клятву, что откажусь от престола, но я «отнекался», ссылаясь на противоречие. Как он сможет исполнить свою клятву, спросил я, если я не откажусь от престола и не помогу ему стать царём? Да-а-а, уж…

Так вот, кхе-кхе… Стоим мы, значит, на привратной башне и удивляемся, а крёстный ход всё ближе и ближе. Где-то сзади процессии шёл здоровенный детина в рванине, более похожий на юродивого. Детина нёс на спине огромный крест. Подле него, делая вид, что помогают, оря и стеная плелись другие юродивые, всего около двух десятков человек. На юродивых я спокойно смотреть так себя и не приучил. Смерть уже в различных ипостасях и формах видел и сам убивал, а вот на истерзанные добровольными пытками тела без ужаса и брезгливости не смотрел.

— О Господи, Боже мой! — проговорил Алексей. — Юродивые… Зачем они их-то…

Царевич не договорил…

— Дабы разжалобить тебя, государь, — сказал Милославский.

— Тьфу! — сплюнул царевич. — Ещё раз назовёшь меня государем, получишь батогов.

Милославский удивлённо глянул на наследника.

— Иван Фёдорович, узнай, что хотят? — спросил царевич воеводу Пушкина, скосив недовольный взгляд на Милославского.

Алексей, встретившись во дворе с «воровскими помощниками» стал их потихоньку «гнобить». То к одному придерётся, то к другому. Не так стоишь, не так идёшь, не ко времени богато одет… Сам он после разговора со мной переоделся в «простую» одежду. Предыдущая была полностью покрыта жемчугом и драгоценными каменьями. К слову сказать, весил такой кафтан килограмм десять. Теперь он был одет в «уличную» одежду. Это касалось и сапог, и портов, и шапки. Да и шубу он попросил надеть на себя с «простым» всего лишь вышитым золотой нитью узорчатым окладом с собольим мехом вовнутрь.

— Мне спуститься и выйти за ворота? — спросил Пушкин.

Царевич пожал плечами. Пушкин воспринял движение, как команду, и нырнув в проём двери, со всех ног кинулся вниз по лестнице. Топот его кожаных каблуков прозвучал барабанной дробью. Я усмехнулся. Пушкин сейчас в Измайлове вроде как был не нужен, но уходить за стены крепости не хотел, а потому старался «пожирать» наследника взглядом и ловить любое его слово. По сравнению с другими «царскими товарищами», чувствовавшими себя вальяжно и даже, я бы сказал, высокомерно, в присутствии и по отношению к наследнику, Пушкин стелился перед царевичем травой-муравой.

Тем временем со стен крикнули «остановиться» и гости, не прекращая одноголосое пение псалмов, остановились метрах в пятидесяти от центральных ворот. Воевода вышел и быстрым шагом приблизился к знамёнам, о чём-то поговорил с Григорием Нироновым, стоящим одним из первых в процессии и вскоре пошёл обратно.

Неронов был известным среди церковников смутьяном и одним из немногих в это время проповедников, имеющих своё «мнение» и стремящихся донести его донарода и правителей и обличая «воров» в священнических рясах. Считалось, что он творил чудеса и тем избегал смерти от многочисленных врагов.