Она ушла от стола и села на ларь, стоявший под окошком. Окассен притащился за ней туда. Уселся рядом и толкнул своей ногой её ножку в дырявом шерстяном чулке.

— Ты вечно ходишь рваная, потому что твой отец был нищим. Я слыхал, он страшно пил. А от пьяниц родятся дураки.

Окассен добился своего — девочка бросилась на него, вцепилась в волосы, а ногтями расцарапала ему шею. Конечно же, он оборонялся. Завязалась яростная драка, из которой мальчик вышел победителем. И неудивительно — он был достаточно крепкий для своих лет, выше своей противницы почти на полголовы.

Вся красная и взлохмаченная, Николетт ревела, сжавшись в комок на полу. Окассен влез на ларь и посмотрел в окно, застеклённое несколькими грязными стёклышками, каждое — с ладонь величиной.

— Эй, не реви! Приехал кто-то. Пойдём, посмотрим!

Окассен был единственным сыном хозяев имения де Витри. Николетт, его молочная сестра, находилось в странном положении то ли служанки, то ли приёмной дочери. Её покойная мать, кормилица Окассена, никакой ведьмой, разумеется, не была. Она хорошо разбиралась в целебных травах, слыла хорошей лекаркой, к которой таскались больные со всей округи. Звали её тоже Николетт.

Она, действительно, приняла очень тяжёлые роды у мадам де Витри. И ребёнок, и мать находились на пороге смерти. Окассен шёл вперёд ножками — очень дурная примета. Уже не оставалось никакой надежды увидеть его живым, даже ножки были чёрно-синими. Мадам де Витри, обессиленная болью, уже ничего не понимала.

— Ребёнок наверняка задохнулся, — сказала деревенская повитуха.

Лекарка Николетт сварила своей госпоже болеутоляющее питьё, а потом с помощью своего мужа и господина шевалье извлекла ребёнка из материнского чрева. Она сама тянула дитя за ножки, а мужчины по очереди давили ладонями на живот мадам.

Когда чёрно-синее создание появилось на свет, Николетт схватила его, потрогала жилки на шее и крикнула:

— Он ещё живой!

Она унесла мальчика на лавку и принялась шлёпать, а потом вдувать воздух ему в ротик. И оживила! Младенец издал слабый писк и задышал. Шевалье де Витри тогда плакал, обнимал лекарку и клялся, что будет воспитывать её дочь, как свою собственную. Маленькой Николетт тогда было семь дней от роду. В отличие от господского сына, она родилась вполне благополучно. За всё время, пока её мать возилась с роженицей, малышка даже не проснулась.

Потом лекарка кормила обоих младенцев, и спали они в одной колыбели, чтобы было проще за ними присматривать. Когда пришло время крестить мальчика, умилённая мадам де Витри, читавшая в юности много рыцарских романов, дала сыну имя Жан-Окассен. Это была дань благодарности умелой лекарке, которая её совсем не оценила, поскольку не читала знаменитого рыцарского романа «Окассен и Николетт». Как впрочем, и других книг — подобно большинству деревенских женщин, она была неграмотна.

Спустя год лекарка Николетт утонула в реке. Как говорили люди, из-за своей чрезмерной доброты — бросилась спасать тонущего мальчишку, но попала в водоворот. Маленькая дочка её осталась на попечение мужа. О нём можно сказать только два слова — бродячий трубадур. Он давным-давно осел в доме Витри, где стал чем-то вроде оруженосца или управляющего. Женился на крестьянке, чем создал двойственное положение своей дочери. А потеряв жену, спился и умер.

Господа де Витри исполнили своё обещание. Они вырастили маленькую Николетт почти, как родную дочь. Она спала в одной кроватке с их единственным сыном, ела за одним столом с господами. Шевалье де Витри на равных учил Окассена и Николетт читать, писать и играть на лютне. Мадам Бланка заботилась о том, чтобы Николетт умела всё, что требуется воспитанной девице — вышивать, плести кружева, ткать узорные ткани.

Но благородное воспитание не стёрло главной границы между Николетт и Окассеном. Мальчик был дворянским сыном, а девочка — всего-навсего дочь деревенской лекарки и бывшего трубадура. Она делала в доме ту же работу, что и служанка Жилонна — стряпала, мыла посуду, прибиралась и стелила постели.

— Смотри-ка! Рыцарь! — воскликнул Окассен, без капли смущения рассматривая незнакомца.

Тот устало снял шлем и вытер мокрое от дождя лицо.

— Давай, зови мать, щенок! Ишь, подлое семя!

— Вы за что меня так?— изумлённо спросил Окассен.

— А зачем ты побил сестру?

Рыцарь погладил Николетт по волосам, и она посмотрела не него с благодарностью и восторгом.

— Твоя сестра сгодилась бы в жёны английскому королю и германскому императору. Вот ангелочек!

— Она мне вовсе не сестра, — надувшись, возразил Окассен. — Она дочь дворовой девки. А вы привезли вести матушке?

— Да, — сердито ответил рыцарь. — Если бы не это, я был бы дома на две недели раньше. Сделал крюк из-за вас. Веди в дом, дурацкий мальчишка!

Николетт помчалась на кухню и принесла кружку с согретым вином, а на глиняной тарелке — пирог с творогом.

— Ей-богу, — сказал рыцарь, отхлебнув вина, — не будь у меня жены и четверых щенков, я бы посватался к тебе, детка. Ты же хороша, как свет небесный!