Поэтому я закупал на рынке продукты в две сумки. В одну складывал то, чего недоставало в моём холодильнике (но что я хотел бы там найти). В другую складывал печенье, мёд, халву, банки со сгущённым молоком, плитки шоколада, конфеты и пачки с индийским чаем — подарки для племянницы. Ведь она же у меня единственная и любимая, да ещё и перспективная писательница. Продуктовые подарки для Лизиных родителей я не приобрёл: пожалел Вовкину гордость.

Уже с двумя заполненными сумками я прогулялся мимо здания администрации рынка (того самого, которое уже в этот четверг ограбят дерзкие гастролёры). Взглянул на украшенные решётками из металлических прутьев окна и на куривших около главного входа в здание толстошеих охранников. Охранники травили друг другу анекдоты, пускали в воздух клубы дыма, смачно сплёвывали себе под ноги. По сторонам они почти не смотрели. Вели себя спокойно и беспечно.

— С такими сторожами любой дурак справится, — пробормотал я.

Вновь провёл взглядом по решёткам на окнах здания администрации рынка. Покачал головой.

С купленными здесь же на рынке тряпичными сумками в руках, заполненными дефицитными сейчас продуктами, я побрёл к припаркованной на стоянке около рынка «копейке».

От городского рынка я направился к дому брата.

Вовка и Надя уже ушли на работу — во дворе дома я застал лишь плескавшуюся около уличного умывальника Лизу.

Племянница обрадовалась моему появлению. Но ещё больше её порадовали мои подарки.

Лиза с заразительным аппетитом жевала шоколадные конфеты. Запивала их лимонадом из стеклянной бутылки. С нескрываемым удовольствием слушала мои вполне искренние хвалебные оды её первому «роману».

— Сегодня я напишу ещё одну книгу, — пообещала Лиза. — Снова про мою Барби, ладно?

Она сунула в лежавший на столе бумажный кулёк руку, зашуршала фантиком конфеты.

— Пиши, — сказал я. — С удовольствием прочту твой новый рассказ.

В гостях у племянницы пробыл только полчаса. Не поддался на Лизины уговоры: не остался у неё на завтрак. Потому что на сегодняшний день запланировал ещё одно важное дело. От дома брата я поехал не домой.

На проспекте Ленина я остановил машину у тротуара, напротив массивной двери. Заглушил двигатель «копейки». Поднял взгляд, полюбовался на невзрачную вывеску со словами «Сберегательная касса», что висела над дверью.

У ведущих к двери каменных ступеней уже собрались люди. Я отметил, что сегодня здесь собрались только женщины. Взглянул на циферблат наручных часов — до открытия сберкассы оставалось почти две минуты.

Я окинул взглядом улицу и подумал: «Где же ты, Семён Петрович?»

«Московское время одиннадцать часов», — известил меня приятный женский голос из радиоприёмника. Я наблюдал в приоткрытое окно со стороны пассажира за тем, как распахнулась дверь сберкассы. Видел, как дежурившие у входа женщины (в основном, пенсионного возраста) выстроились в очередь. Зашумели, словно разволновались, и друг за другом ринулись в помещение. Я снова окинул взглядом улицу. Почти минуту внимательно смотрел в направлении ближайшей автобусной остановки.

«…Дорогие россияне! Граждане СССР! Соотечественники! — торжественно вещал из радиоприёмника голос диктора, зачитывавшего „Слово к народу“ (обращение группы политиков и деятелей культуры, опубликованное сегодня в газете „Советская Россия“). — Случилось огромное небывалое горе. Родина, страна наша, государство великое, данное нам в сбережение историей, природой, славными предками, гибнут, ломаются, погружаются в небытие…»

Я выключил радио, потому что доносившийся из него пропитанный тревогой голос давил мне на нервы. Сунул в рот купленную на городском рынке шоколадную конфету, смял и спрятал в карман джинсов фантик. Вспомнил, что в прошлой жизни я читал это «Слово к народу» в газете (её раздобыл Коля Синицын). Мы обсуждали эту статью в отделе с коллегами, когда поступил вызов. Сюда, к сберкассе на проспекте Ленина тогда я поехал вместе с Женькой Бакаевым.

Вызов в тот раз поступил примерно за полчаса до полудня. Я снова взглянул на часы — сберкасса работала уже пять минут. Вынул из кармана жилета сложенные пополам сотенные купюры, сунул их в карман брюк. Снял жилет, положил его рядом с собой на пассажирское сидение. Ладонью смахнул скопившуюся на бровях влагу. Солнце почти взобралось в зенит, нещадно нагревало кузов «копейки», угрожая изжарить меня в салоне автомобиля, будто пирог в печи.

Я бросил взгляд на дорогу, отражавшуюся в зеркале заднего вида, распахнул дверь и выбрался на улицу. Зажмурился от яркого света. Ощутил на спине лёгкое дуновение ветра. Хлопнул дверью автомобиля, прошёл мимо капота своей «копейки». Ступил на тротуар и сразу же прошёл в похожую на островок тень от густой кроны росшего у дороги каштана. Заглянул через запылённое снаружи оконное стекло в сберкассу — суеты там не заметил. Снова огляделся по сторонам.

И тут же хмыкнул. Потому что увидел пожилого мужчину, неспешно шагавшего со стороны автобусной остановки в мою сторону. Мне показалось, что мужчина едва волочил ноги. Он был одет в коричневые сандалии, в мешковатые светло-серые брюки и в такого же цвета пиджак (несмотря на жару). Выглядывавшие из-под кепки на его голове седые волосы ярко блестели в солнечном свете (будто они состояли из серебристых искр). Поблёскивали и орденские планки на его пиджаке.

Мужчина шел ссутулившись. Его правое плечо было заметно выше левого. Смотрел он себе под ноги, словно не находил сил приподнять голову. Нёс длинный тонкий свёрток из старого покрывала. Прижимал его к правому плечу, крепко сжимал свёрток двумя руками. Я наблюдал за мужчиной издали, из тени под каштаном. Мужчина заметил меня не сразу. Он приподнял голову и посмотрел мне в глаза, когда до входа в сберкассу ему осталось пройти не больше двадцати шагов.