– Давай, кроха, не молчи, - безапелляционно приказывает парень.
– Говори. Что происходит?

Шальная мысль рассказать ему обо всём мелькает шаровой молнией. О шрамах своих, об ошибках страшных и непростительных, о связи запретной и неправильной с его отцом. Сказать и освободиться. Открыть рот и…

– Лёна, - Егор хлопает своей ладошкой по её, привлекая внимание, и кивает на солдатика, лежащего в отдалении от него и ближе к ней.
– Дай! Пожалуйста!

…и всё разрушить. Сломать. Лишить его, маленького и абсолютно этого не заслуживающего, семьи и детства. Отобрать у мамы мужа и хотя бы видимость семьи. Заставить Рому ненавидеть не только родителей, но и её саму, потому что простить и относиться к ней как раньше у него не получится.

Я не хочу тебя снова потерять, Ромка.

Я не смогу остаться одна.

Девушка качает отрицательно головой и поджимает губы. Никогда. По своей воли она не расскажет никогда.

– Хочешь, чтобы я сам узнал?

Вместо ответа Алёна молча подаётся вперёд и утыкается лицом ему в плечо. От него пахнет сигаретным дымом, терпким, слегка резковатым, но очень ему подходящим парфюмом и мятной жвачкой. Хочется в который раз за день расплакаться, особенно когда парень прижимает её к себе крепче и по-братски целует в макушку, успокаивая и поддерживая.

Когда-то они сошлись и сроднились на одиночестве. На отчаянной нужде быть для кого-то важными и ценными. На детской и такой сильной потребности любить и ощущать безграничную любовь в ответ. Она - только-только потерявшая отца и так и не смирившаяся с новым маминым браком. Он - потерявший родную мать ещё в младенчестве и с тех пор ненужный никому. Оба ещё подростки. Потерянные, раненые, преданные. Разные внешне и характерами, но роднее некуда травмами, обстоятельствами и равнодушием взрослых. И вроде бы с тех пор прошло достаточно времени, они повзрослели и уже многое ощущалось-воспринималось иначе, а суть не изменилась. Они по-прежнему чудовищно одиноки, травмированы, обижены и потеряны. Как тогда, пять лет назад, пытающиеся заполнить пустоту чем угодно и кем угодно, только бы не остаться вновь один на один с жизнью, со всё тем же безразличием родителей и, самое главное, с собой. По-прежнему разные. По-прежнему… Нет, с ещё большей силой нуждающиеся в семье, поддержке и вере в лучшее в лице друг друга.

– Лёна, ты чего?
– начинает волноваться Егор и обнимает её так крепко, как только у него хватает сил.
– Ты плачешь? Тебя кто-то обидел?
– поворачивается к старшему брату за помощью.
– Лома…?
– тот, не сказав ни слова, сгребает в охапку и его тоже и мальчик окончательно теряется.
– Лёна, ты думаешь, что Лома снова уедет и поэтому ласстлаиваешься?

И это тоже. Она боится этого наравне со страхом о том, что вся правда вскроется. Боится так, что готова на всё, чтобы ни того, ни другого никогда не случилось.

– Лома, скажи, что ты никуда не уедешь и будешь жить с нами всегда, - требует младший брат, посчитав её молчание за ответ и переживая за них обоих, вцепившихся друг в друга что есть мочи, всё сильнее.
– Пообещай!

Отрадная чувствует как Рома кивает, проводит утешающе ладонью по её спине и слышит глухое, хриплое от эмоций, но твёрдое, уверенное и непоколебимое:

– Обещаю. Буду с вами вместе всегда.

– Лёна, ты слышала?
– Егорик, извернувшись, заглядывает ей в лицо и улыбается так, что не улыбнуться в ответ не получается.
– Лома пообещал и… - вдруг озадаченно хмурится.
– Только где ты будешь спать? Надо поплосить папу купить тебе такую же кловать-машинку как у меня! Подождите, я сейчас!

Мальчик вскочил из Роминых рук на ноги и поспешил на выход из комнаты, голося на ходу:

– Мама-мама-мама! Позвони папе! Ломе нужна кловать! Слочно! Он будет жить с нами всегда!

Из глубины квартиры послышался приглушённый грохот, будто что-то упало, и над ухом раздался весёлый, слегка циничный смешок сводного брата.

– Надеюсь, это не Инна в обморок от “счастья” грохнулась.

У неё против воли тоже вырывается нервный смешок, хотя ничего забавного в сложившейся ситуации, конечно, нет, но это вдруг расслабляет, дарит возможность перевести дух и весь оставшийся день проходит в лучшем состоянии, чем могло бы быть.

Они втроём не расстаются до самого вечера, играя в комнате Егора, наверстывая годы разлуки и просто наслаждаясь долгожданной близостью с родными людьми. Мама их не трогает, всем своим видом показывая насколько она “рада” неожиданным изменениям в жизни, но потом, ночью, когда Олег возвращается, выговаривает ему всё накопившееся, не выбирая выражений и не сдерживая эмоций. Отрадная не питает слепых надежд, что Рома, которого Егорик упросил лечь в своей комнате на неудобный маленький диванчик и который, несмотря на несоответствие габаритов этого диванчика его росту и комплекции, не смог ему отказать, спит и не слышит ничего. Их комнаты находятся не так далеко друг от друга, а Алёна, даже укрывшись одеялом с головой, слышит каждое слово.

– …я не позволю этому… - Инна проглатывает оскорбление.
– Твоему сыну жить здесь! Он опасен для общества! Опасен для Егора! Для Алёны! Она молодая девушка и… И ты видел как он на неё смотрит?! Как говорит с ней! Как трогает… А если…

Она не договаривает. Королёв-старший прерывает её непривычно для него резким:

– Заткнись!

Тишина. Тяжёлая. Душная. Давящая на нервы.

– Я предупреждал тебя следить за языком, Инна? Предупреждал, - мужской голос звучит грубо и с толикой угрозы, маскирующейся под раздражением.
– Мне казалось, что ты уже взрослый человек, чтобы с первого раза понять, что со СВОИМ сыном я разберусь САМ и САМ решу, что ему позволять, а что нет!
– красноречивое женское молчание заставляет сердце обеспокоенно сжаться, а потом, после того как он продолжает, испуганно замереть.
– О безопасности Егора я тоже позабочусь САМ, а Алёна…