Юко сказала, что она студентка. «…Я просто возвращалась со студенческой вечеринки и случайно заглянула в клуб знакомств, потому что вечеринка была неинтересной и я оттуда сбежала. Идти домой не хотелось, а хотелось пойти в какое-нибудь веселое место. Вот я и оказалась здесь», — что-то в этом роде. Только для студентки Юко была старовата. Не понимаю, почему все вокруг меня так отчаянно врут. Такое ощущение, что без вранья им просто не выжить.

Номер второй, Юко, хоть и сказала, что студентка, а по-английски даже двух слов связать не могла. «Но она же должна была сдавать английский при поступлении», — подумал я, но, разумеется, вслух не стал этого говорить.

У меня не было абсолютно никакого желания общаться с этими девушками.

— Та-ак, и эти тоже ни слова по-английски, — с легким разочарованием констатировал Фрэнк.

Я перевел.

Юко принялась оправдываться:

— Да я же в техникуме учусь. Вы поймите… — С этими словами она стыдливо потупилась.

Получилось довольно убедительно. Кто ее знает, может, она и правда из техникума.

Юко пила чай «улун» [29] , Маки — виски с содовой. В очередной раз приложившись к стакану, Маки сказала:

— Ну и виски у них здесь — ни одного приличного сорта.

Вроде как намекнула нам, что уж она-то знает толк в виски и каждый вечер в своем элитном клубе потребляет самые первоклассные сорта. Маки точно не станет стесняться своего невежества. Такие, как она, говорят исключительно по-японски, а на все остальные языки им глубоко наплевать.

— А вы какой алкоголь предпочитаете? — спросила Юко у Фрэнка.

— Бурбон.

За эти два дня я ни разу не видел, чтобы Фрэнк пил бурбон. Хотя какое мне до этого дело. Лучше попытаться расслабиться и получать удовольствие от жизни. Но у меня перед глазами до сих пор стояли страшные рубцы на запястьях Фрэнка и помертвевшее лицо Норико. Сейчас рубцы были спрятаны под рукавом свитера. А Норико… интересно, что она чувствовала под гипнозом? Если бы я не знал наверняка, что это она, я подумал бы, что передо мной какая-то другая, незнакомая девушка, настолько сильно она изменилась в считанные секунды.

— А какой бурбон пьют нынче в Америке? Какой-нибудь «Wild Turkey» или там «Jack Daniels»? Ну и, наверное, «Blanton's»…. Правильно? — спросила Маки, чтобы показать, что она и о бурбонах все знает. Из-за нее мне пришлось ломать язык и произносить слово «бурбон» по всем правилам американского произношения. Еще в самом начале своего трудового пути я несколько раз опробовал японское произношение этого слова на американских клиентах и убедился, что они либо не воспринимают его вовсе, либо путают с чем-нибудь другим. Один американец, например, подумал, что я прощу у него «Мальборо».

— Нет, это все экспортные марки, — сказал Фрэнк, — а у нас, в южных штатах — на родине бурбона, — самые вкусные брэнды изготавливаются только для внутреннего пользования. Например, «Jay Dickens» — бесспорно один из лучших сортов виски в Кентукки.

Восемнадцать лет выдержки. По вкусу его невозможно отличить от первоклассного коньяка. Вот видите, о южных штатах всегда говорят плохо, а там много чего хорошего.

Но ни Юко, ни Маки никогда ничего не слышали о южных штатах. Более того — я знаю, в это сложно поверить, — они также не слышали и о войне между Севером и Югом. А когда Фрэнк выразил свое удивление по этому поводу, Маки, нисколько не смутившись, пожала плечами: «А нам как-то без разницы…»

И тут я вспомнил, что уже давно пора позвонить Джун. С тех пор как я встретился с Фрэнком, прошел почти час, а я до сих пор ей не позвонил.

— Слушай, — спросил я у Юко, — ты не знаешь, здесь можно по мобильнику разговаривать?

— Не знаю, — лаконично ответила она, хотя явно имела в виду: «откуда мне знать, я же тебе не хостесс».

— Можно-можно, — вступила в разговор Маки. — Тут все звонят, и ничего. Я всегда звоню. Мне никто не указ. — Этими словами она выдала себя с головой. Значит, она здесь работает. И, соответственно, как минимум — полупрофессионалка.

Мы с Фрэнком сидели вдвоем на низеньком диванчике. Юко и Маки — разместились за столом, прямо напротив нас. Я, конечно, не особо разбираюсь в мебели, но с полной уверенностью могу сказать, что этому диванчику и этому столу самое место было на помойке. От них даже исходила специфическая «нищенская» аура. И это впечатление только усугублялось попытками придать заведению налет роскоши и изящества.

Начнем с того, что и диванчик, и стол были до неприличия маленькими. Честно говоря, мне не нравилось сидеть на этом диване. Меня не покидало чувство, что его обшивка насквозь пропиталась грязью и потом всех несчастных, одиноких и сексуально неудовлетворенных людей, побывавших здесь до меня. Столешница для пущей респектабельности была раскрашена под дерево, но было ясно, что это простая фанера.

За всю свою жизнь я видел очень мало хорошей мебели, но плохую мебель я узнаю безошибочно — достаточно одного к ней прикосновения, и на меня сразу же накатывает волна грусти.

Две девушки, сидевшие напротив нас, были настолько под стать этому столу и этому диванчику, что меня даже потянуло на философские размышления, которые свелись к одной-единственной фразе: «Души убогих и печальных печально обретаются в убогой мебели».

Маки держала на коленях сумочку «Луи Вюиттон». Мой взгляд случайно упал на эту сумочку, и вдруг, в одну секунду, я осознал, почему ради «Прада» и «Шанель» девчонки-малолетки готовы практически на все. Дело в том, что обладание любой настоящей вещью — даже не обязательно фирменной, а просто достойной вещью — дарит человеку частицу счастья, уменьшает его печаль. Но поиск настоящей вещи, которая не была бы брэндом, требует много сил и времени, а также определенной изысканности вкуса. Поэтому фирменные товары так и остаются самыми доступными из настоящих вещей.