— Как ты будешь стоять на посту у господина генерал-адъютанта в дырявой папахе?! — не унимался командир куринцев.

— Вашество, господин генерал-майор! — вмешался другой унтер. — Разрешите?

— Чего у тебя? — злобно рявкнул Пулло.

Унтер сунул Васе в руку тяжелую папаху. Милов удивился ее весу, но виду не подал. Поменял на голове головной убор.

Командир куринцев оглядел строй полувзвода. Все, как на подбор, в папахах. Сговорились! А ведь это чистый убыток, коли солдаты к папахам привыкнут. После каждого похода бывший полковник списывал, как утерянные, ранцы и папахи, которые солдаты никогда с собой не брали. И имел приличный с того бакшиш. А теперь? Вот полюбилась им папаха ни с того ни с сего! А все этот чертов Девяткин! С него пошло.

«Вернемся в Грозную, отправлю тебя снова к Дорохову. Хватит мне народ баламутить!» — сделал себе зарубку на память генерал. Он уже успел позабыть, как Вася таскал ему из грозненского леса чеченские кинжалы.

Он оглядел еще раз своих солдат. Все — кто в лес, кто по дрова. Многие — с перевязанными ранами. Один в укороченной бурке, свисающей с плеча. У другого шинель подрезана. У третьего — да почти у каждого второго — ремень висит не по форме. И у всех появились кинжалы — от прямых до бебутов.

«Тесаки-то тяжелые в поход не взяли. А тут, глядя на Девяткинский горлорез, вооружились. Нужно будет по прибытию в квартиры издать приказ об изменении полковой формы. Кое-что можно использовать. Изобретатели! — хмыкнул он. — Жить захочешь, и не такое придумаешь!».

Все ж генерал-майор был отличным командиром полка, этого у него не отнять. Он подмечал все нюансы службы и доверял солдатскому чутью.

— Шинели хоть наденьте, позорники! — по-отечески махнув рукой, буркнул Пулло на прощание и пошел собираться.

Его ждали переговоры с Шамилем, и он всерьез опасался за свою жизнь. С этими фанатиками никогда не знаешь, чего ожидать.

— Нашел дураков в шинели на жаре стоять! — хмыкнул Вася ему вслед. — Братцы, отчего папаха такая тяжелая?

— Мы тебе долю с добычи, что с горцев сняли, выделили. И в подкладку папахи зашили. Если б не твоя идея папахи носить, многие без башки бы остались. Рубятся они, черти, знатно. А папаха иной раз выручает.

Вася впечатлился. И восхитился солдатской смекалке. Ничего не скажешь, по-пацански сослуживцы поступили. И с выдумкой.

— Вы что, монетами дополнительную защиту голове соорудили?!

— Ну, все так! — довольно ответили куринцы.

К ним уже бежал адъютант Граббе, чтобы произвести развод караула.

… Жаркий день тянулся бесконечно, но и интересно было наблюдать движение у генеральской кибитки.

То набегут офицеры штаба с докладом. То явятся просители-старики из ближайших аулов на коленях выпрашивать у генерала милости Шамилю. То прискачет на одной ножке обряженный в черкеску мальчишка — тот самый сын Шамиля — и начнет всех подряд спрашивать о чем-то на своем языке и дергать за рукав. За ним поспешал вылитый головорез в изодранной охряной черкеске и стоптанных чувяках. Длинноносый, с впалыми щеками и злыми глазами, глядящими с подозрением из темных, как пещеры, провалов, он явно чувствовал себя неуютно в окружении врагов и не отпускал руки с рукояти кинжала.

— Говорят, Граббе спросил этого абрека: «Что, лучше никого не нашлось, кроме тебя?» А он давай дерзить: «Лучшие отправлены к лучшим, а меня отправили к тебе», — услышали караульные слова проходивших мимо офицеров.

— Ага, лучшие отправились к праотцам! — усмехнулся Вася. — Остались лишь такие, завалящие![2] Но и тех нам с лихвой хватит. Чует мое сердце: переговоры завершатся пшиком!

— Типун тебе на язык, братец! Сколько уже можно?! Надоели эти горы, хуже горькой редьки!

Генералу Граббе в этот момент, похоже, надоели не горы, а беспардонность Джамалэддина. Он ласково потрепал вихры сына Шамиля, сунул ему кусок сахару и через переводчика сердито отчитал Юнуса. Тот подхватил мальчонку и унес в палатку, которую делил с Чаландаром.

— Скажи мне, сосед, можно ли верить обещаниям урусов? Что будет с Джамалэддином? — спросил мюрид односельчанина. — Хоть мы с тобой враги, но выросли в одном ауле. Признайся честно, прошу тебя.

— Мы не враги с тобой, — пыхнув трубкой, ответил Чаландар. Он наклонился к уху собеседника и зашептал. — Меня послал Джамал. Ты же знаешь, нет в Чиркее более преданного имаму человека. Старейшина приказал мне войти в доверие сераскира урусов и, как видишь, у меня получилось.

Глаза Юнуса удивленно расширились:

— Так!

— Не верь урусам, они обманут. Мальчика увезут в Петербург. А Шамиля, если он выйдет из крепости, посадят в Грозной под замок и приставят к нему стражника с ружьем.

— Я убью этого обманщика, сераскира! — вскричал Юнус, хватаясь за кинжал.

— Тише! Еще слово — и ты выдашь меня!

Юнус сделал над собой усилие и разжал руку.

— Говори!

— Нужно сообщить имаму о русских планах. Я подскажу Граббе, что ты пользуешься доверием Шамиля. Он отправит тебя узнать о решении, принятом после сегодняшних переговоров. Тогда ты все и передашь вождю.