Спасены!

Я, обхватив себя за плечи, чтобы как-то согреться, смотрел неотрывно на «Геленджик». Алексеев был у штурвала. Канаты перерублены. Волны тащили корабль к берегу. Оставшиеся матросы не отходили от помпы. И без того низкий борт люгера вот-вот был готов скрыться под водой. Волны уже гуляли вдоль и поперек палубы.

Раздался страшный треск. «Геленджик» наскочил на мель и накренился. Матросы посыпались в воду, хватаясь за что попало, словно в гибнущем корабле было их последнее спасение.

Какой-то всадник в офицерском мундире, удерживая одной рукой конец разматывающегося троса, направил своего скакуна прямо в набегавший свинцово-пенный вал. Смелый конь удержался на сильных ногах. Отфыркиваясь, он приблизился к люгеру. Еще мгновение — и спасительный канат был закреплен за мачту. Матросы начали перебираться на берег, болтаясь на толстой пеньковой веревке, как новогодняя гирлянда.

Алексеев был с ними. Он не успел добраться до берега. Сорвался. Я закричал. Но всадник был начеку. Схватил Ваню и вытащил на берег. Да так ловко, будто проделывал подобное не в первый раз[4]. Мне лишь оставалось подхватить несчастного и помочь ему обрести равновесие.

— Полковник Могукоров! — представился мне спаситель Алексеева.

— Штабс-капитан Варваци! — отрекомендовался я и крепко пожал руку храброму князю.

— Коста! Ты уже в одном со мной чине? — радостно закричал Егор Сальти, крепко меня обнимая. — Того гляди, обойдешь кума на повороте!

С моря донесся громкий стон гибнущего корабля. Под треск древесины и выстрелы от лопающихся канатов «Геленджик» сдался волнам. Он был разбит, развалился на части[5].

[1] Дешевой литературщиной грешили многие офицеры в своих отчетах, пытаясь поглубже запрятать собственные грехи. Особенно будущий помощник Клюки фон Клюгенау, Диомид Пассек. Из записки Клюки, написанной Пассеком, для Головина: «Зарево пылающих сел багровым светом озаряет дикие скалы Аварии, жены и дети злосчастных аварцев, извергом Шамилем обреченных на вечное рабство, с воплем и отчаянием покидают родные пепелища, облитые кровью их мужей и отцов…».

[2] Был в свое время популярнее Шиллера и Гёте. Его пьесы были столь низкопробны, что получили в России прозвание «коцебятины».

[3] Профессионализма у «крошки» Коцебу не отнять. Он, редкий случай, оставался бессменным начальником штаба Кавказского корпуса при трех командирах — при Головине, Нейгарте и Воронцове, несмотря на все вопиющие провалы русской армии на Кавказе после замены Розена.

[4] Это не выдумка. Адыгейский князь, генерал Пшекуй Давлетгиреевич Могукоров, участник войны с Наполеоном и с горцами Кавказа, аталык Султана Хан-Гирея, в 1829 году вместе с генералом Бескровным и тремя офицерами-казаками в сильнейший шторм под Анапой на лошадях сняли всю команду терпящего бедствия люгера.

[5] Люгер «Геленджик» погиб 22 ноября 1839 г., выбросившись на берег. Капитан И. Т. Алексеев и команда спаслись по поданному канату.

Вася. Малая Чечня, декабрь 1839 года.

Чеченцы не воевали зимой. Обувь не позволяла. В тонких чувяках по снегу не побегаешь. Напряг с теплой одеждой. В горных аулах, бывало, на всю семью одна шуба. И не скроешься в лесу в случае опасности — лист облетел, и тебя могут запросто обнаружить враги. Сидели по своим аулам и с беспокойством ждали, чем закончится этот проклятый год. Ходили слухи о скором приходе ненавистного Пулло. Люди волновались: если русские начнут жечь аулы, семьям придется очень трудно. Проще покориться, чем отправлять женщин и детей в горы, где все перемрут от мороза.

Отряд Дорохова пробирался по неизвестной местности на юго-запад от Грозной, в сторону реки Валерик и аула Гехи, рискуя быть обнаруженным в любую секунду, несмотря на то, что проводники вели его по самым глухим чащобам. Рейду помог совет Васи. Налеты Руфина нацепили балахоны из беленого холста и им же прикрыли лошадей. Дождь и мороз превратили грубую ткань в ледяную броню, торчащую колом. Банда лесных призраков, а не беззаветный отряд.

С ним поехал полковой топограф. Офицер проводил съемку местности и намечал маршрут движения Куринского полка. Егеря должны были выступить через семь-десять дней.

К аулам и хуторам, встречавшимся на пути, подходили в глубоких сумерках. Они располагались на лесных полянах, окруженные пастбищами и пахотными угодьями. В них шла обычная жизнь сельской глухомани. Никаких военных приготовлений. Ни засек из огромных стволов на подходе, ни вооруженных отрядов на улицах. Все было спокойно. Декабрьская экспедиция Пулло обещала быть легкой.

Аул Гехи, один из старейших в Малой Чечне, окружали села и хутора поменьше: Мозархойн-юрт, Хадизан-юрт, Альтмиран-аул, Довта-юрт, Гехичу, Чармахой. Подобраться к нему никак не выходило. По узким дорогам сновали пешие и конные горцы.

— Какое-то тут непонятное оживление, — признал Дорохов и приказал удвоить скрытность передвижения.

Хотя Малая Чечня лежала на плоскости, ее прорезало множество балок с чистыми родниками на дне. Отличное укрытие для тех, кто не хотел быть обнаруженным. Густые буковые леса, хоть и потерявшие «зеленку», позволяли тайно подобраться ползком к интересующим хуторам. В глухих оврагах прятались волки, уходившие в перелесок при приближении людей. По их следам, прокрадываясь в обратном направлении, отряд смог-таки выйти к угодьям Гехи.