Я чувствовал, что иссушенный дед в клетке слышит нас. Но молчит. И почему не вступает в наш слабо конструктивный диалог — не понимал.

— Мы оба устали, человечек. Смертельно, тяжко, невыносимо. И страшно давно. Он пришёл ко мне очень много лет назад. По вашим меркам, конечно. Мы жили мирно и дружно. Многое бывало. Но после той чёрной жертвы… — мысль оборвалась.

А какого, интересно, чёрта тогда вы оба меня звали, дорогу показывали? Я вытянул руку и попробовал нащупать реечку, чтобы закрыть отверстия для солнечного света на крыше.

— Погоди… Дай ещё чуть… — на этот раз «тональность» мысли показалась мне немного смущённой. Интересное кино. Жить мы, выходит, не хотим, но кушать любим? Значит, шансов становилось больше.

Я убрал ладонь с деревяшки, механизм действия которой понимал лишь очень примерно, чисто теоретически. Как и весь процесс «кормления» солнечным светом. В котором принимали участие собственно свет, невидимая мне система зеркал и, наверное, линз, и древнее Древо, судя по всему, выжившее из ума.

— Я тебя слышу вообще-то, человечек! — теперь мысль «звучала» обиженно.

— Прости, Осина. Я волнуюсь за старика. Мне не так много лет, как ему или тебе. За последние два дня я узнал слишком много нового, и это мне тоже спокойствия не прибавляет. Как и тот факт, что я веду застольную беседу с деревом, на котором удавился Иуда Искариот, — в этом внутреннем диалоге трудно было о чём-то умолчать.

— Сказки это! Откуда там осины? Ехуда Ишкер повесился на багряннике. Только зря, потому что отравили его заранее, можно было и без верёвки обойтись. Вечно вы, человечки, торопитесь куда-то, — в отсутствующей при такой беседе интонации мне всё равно чудилось брюзжание.

— Живём мало, а успеть многое хотим. Детей растить, внуков нянчить, — я пробовал не отклоняться от основной темы, что лежала в корзине между мной и пнём.

— Сам ты пень! Имей уважение, в конце концов! — громыхнуло в голове так, что даже в глазах потемнело.

— Скажи, как помочь деду, — наконец, мне удалось так оформить мысль, чтобы она точно никуда не отклонялась. Наверное, доведись общаться на Речи чуть больше, чем второй раз — получалось бы лучше и быстрее.

— Сам захотеть должен сперва. А он давным-давно раздумал. Слишком долго по вашим меркам под Солнцем ходил. Любил многих, спасал, помогал. Да всех в землю свёл. Вот и сам теперь следом собрался, — теперь эмоций не было вовсе. Просто изложение сути, сухо, ничего лишнего.

— У него внучка-красавица сейчас избу метёт. Или уже домела и полы моет. Заблестит дом, давно там женской руки не было, — начал я издалека, не сводя глаз с головы старика. — А правнук — толковый парень. Это он меня научил, как сюда добраться, сам я не сообразил. Речью владеет, а ему всего год и три! Помочь надо мальчишке, подсказать.

Тут я честно не смог бы ответить, спроси меня Древо, о каком именно карапузе шла речь — о Павлике или о Ярике. Помощь и подсказки нужны были обоим, и чем быстрее — тем лучше.

— А то я ничего толком не умею. Дрянь чёрную как-то вывел из него. Из Алиски — Мастер помог, но, сказал, надо баней закрепить. А я ж не знаю как!

Если глаза, привыкшие к полумраку, не врали — у деда едва заметно дёрнулась борода.

— Успеть-то я еле успел, Павлику день-два от силы оставалось, как Шарукан сказал, — продолжал я давить. И, кажется, заметил, как чуть шевельнулась губа. Как это было возможно — и представления не имел, но, судя по всему, как-то работало.

А сам вдруг внезапно понял, что мне в кои-то веки нужна помощь, и я не боюсь и не стесняюсь о ней просить. Наверное, это проявился какой-то новый навык, появившийся в связи с общением с высокоразвитыми, хоть и маломобильными существами. Раньше мне для того, чтобы кого-то о чём-то попросить, требовалось долго собираться и готовиться. Друзей у меня особо не было, родителей своими проблемами грузить мне всегда было стыдно, бывшую — тем более. Вот и приходилось как-то долго и медленно выгребать самому. Почему-то пришло на ум сравнение. Если у женщины случается что-то с машиной — любая ерунда, колесо спустило или омывайка кончилась — у неё не будет никаких проблем с тем, чтобы попросить первого попавшегося мужика о помощи. Я бы скорее язык откусил, чем признался в том, что чего-то не понимаю в машинах. Наверное, поэтому и возил Форда в сервис чаще всего уже на эвакуаторах. И смотрели на меня там, как на живодёра: «довёл скотинку до ручки, изверг!». Теперь же речь шла о сероглазом племяннике и моей младшей сестрёнке. И просить я не стеснялся ничуть. А если для достижения результата надо было спровоцировать предвечную сущность и мумию — ну что ж, надо так надо!

— Он издевается, Серый, да? — вслед за этой мыслью, кажется, чуть дрогнул и прутик на пне. Ну, то есть молодой побег великого Древа, конечно же. — А что значит «маломобильный»?

— Это тот, кто, так сказать, немного ограничен в передвижениях, — попытался сгладить термин я.

— Нахал! Мелкий двуногий нахал! — в голове грохнуло, а вслед за этим будто бы хрустнуло что-то. Какое, однако, звонкое дерево. И оно меня облаяло. Во лбу и висках словно завели ту старинную детскую игрушку, где мужик с медведем по очереди долбили по наковальне молотками. Под носом стало подозрительно мокро, во рту солоновато.

— Хватит, Ось! — третий собеседник «звучал» менее внятно, особенно на фоне эха, что словно продолжало аукаться у меня в голове после вопля Древа. Но я расслышал и не смог удержаться, чтобы не фыркнуть. Мне плавит мозги говорящее дерево по имени Ося. Вполне логичное и достойное завершение дурацкой жизни Ярика Змеева.

— Хватит! — повторилось чуть более громко и внятно. — Ты же видишь, что он тебя не боится. И меня не боится. И правду говорит — родню спас и сюда привёз!