Андрей выставил вперед руки, закрывая голову от удара. Но шнырь с бесстрастным лицом, словно выбивал ковер, стукнул по ребрам справа. Андрей застонал, тяжело выдохнул, согнулся, прижал локоть к ушибленному месту. Следующим пострадало левое бедро. Ногу будто отключили, она подломилась, и Андрей упал. Сверху его обсыпал град ударов. Пленник корчился и закрывал руками голову. По ней не били. Зато спина, ребра, плечи впитали боли на многие годы вперед.

— Харэ, — послышался грубый голос. Избиение прекратилось в ту же секунду. Шнырь таким же быстрым шагом и с беспристрастным лицом, что вошел, покинул карцер. Андрей лежал на полу, стонал и ворочался, словно подмороженный червяк.

— Ползи, — протрубил монгол.

Пленник не понял, что от него хотят. Поднял голову и посмотрел на здоровяка. Тот стоял в дверях, широко расставив ноги, скрестив на груди руки:

— Ползи.

— Можно, им займусь я-я-я? — из-за его спины послышалось протяжное, жалобное подвывание.

— Закройся, Пидрола, еще не время. Ну, — злые глаза уставились на Андрея.

— Под аркой ползи, — послышался громкий шепот "Добби" из окошка, — под "Триумфальной аркой".

Глухой удар, за ним сдавленный стон, задвижка над оконцем с лязгом стукнулась в ограничитель.

Через боль, унижение и страх Андрей извивался на грязном бетонном полу. Он прополз под расставленными ногами монгола, который, судя по звуку, харкнул ему на спину.

— Где мой сын? — просипел он, оказавшись в узком коридоре.

Вместо ответа получил два увесистых, злых удара кожаной дубинкой, после чего его запинали обратно в камеру и захлопнули дверь.

Избитый, униженный Андрей лежал в темноте на холодном бетоне, вспоминал лавину, которая сшибла его с ног, ударила по голове и спрессовала. Он почти не верил, что Максим, оказавшись в центре снежной вакханалии, выжил. Только неведение давало ему хилую надежду и не позволяло захлебнуться в горе. Он не хотел хоронить сына, не удостоверившись в его смерти. Лешик оставался единственным свидетелем, который наверняка мог бы рассказать, что случилось. «Вселенная меня все еще любит? Это такая ее любовь? — Андрей печально скривил губы в усмешке, затем зажмурился, из уголков глаз потекли слезы. — Господи, за что ты так со мной?». Андрей ощутил, словно у него из груди вырвали огромный кусок, и на его месте образовалась больная мрачная пустошь. Он не знал, зачем жить. Луч света, который в заснеженной ночи указывал ему путь, погас. Андрей стоял в кромешной темноте, и в голове гулял ветер. Только надежда, ее проблески (как можно выжить под громадами, тоннами снега?) не давала ему опустить руки, лечь и умереть.

— Послушай, дружище, — зашептал Андрей, когда на следующий день открылась железная дверь, и в проеме показался маленький человек с испуганными потупленными глазами за толстыми линзами очков, в грязном поварском колпаке, в заляпанном фартуке поверх телогрейки. Не обращая внимания на шепот, тот зачерпнул половником из алюминиевого бака баланду, налил в миску и двинул по полу в камеру.

— Со мной был…

Из-за двери возник бритый шнырь и с размаху ударил дубинкой. Он словно специально затаился и ждал повода. Андрей в испуге отпрянул, орудие просвистело в сантиметрах от лица.

— Сучара, — проскрежетал Пидрола и ринулся вперед. Он снес раздатчика, наступил в железную миску, расплескал баланду. Поскальзываясь и спотыкаясь, нагнал остановленного стеной Андрея. С остервенением сыпал удары на выставленную руку, по бокам, бедрам и приговаривал:

— Не разговаривать. Не разговаривать. Никаких переговоров. Рот на замке. Не разговаривать.

Кроме того, что Андрей получил крепких тумаков, так еще остался без еды.

Двумя днями позже, когда ушибы более мене зажили, и смог разогнуться, Пидрола отвел его в общую камеру, показал на верхнюю койку:

— Твое место, — после чего сопроводил Андрея в овощехранилище. Две женщины, одна молодая, с разбитыми опухшими губами, с растрепанными неаккуратно связанными на затылке в пучок волосами, в рваной куртке с вылезшими лохмотьями синтепона, вторая — старуха со скрюченными артритом пальцами, в платке, в длинном драповом пальто сидели возле большого деревянного ящика, доставали из него картошку, обрывали отростки, затем кидали в железную тачку.

За работниками следили Пидрола и еще один молодой парень с кавказским лицом, жидкой бородкой, в черном бомбере, в армейских штанах и в берцах. Кавказец время от времени посматривал на молодую женщину сальным взглядом. В какой-то момент позвал ее:

— Светик, выйдем на пару двигов.

Безропотно узница положила клубень обратно в ящик, поднялась с табурета и, не поднимая головы, подошла к нему. Они скрылись за дверью. Снова появились спустя пять минут. С опущенной головой женщина села на свое место и продолжила сортировать картофель. Она шмыгала носом, украдкой вытирала рукавом слезы. «Как же быстро оскотиниваются люди. Животные инстинкты берут верх: жрать, бить, убивать и совокупляться», — думал Андрей, украдкой взглядывая на несчастную. Светик сидела рядом, он видел дрожащую слезу на кончике ее носа. Когда брал очередной клубень, сдвинулся ближе, зашептал:

— Что это за ме… — не успел договорить, как к нему подлетел Пидрола и с размаха огрел дубинкой:

— Было сказано, никаких переговорчиков. Ведь было? — он низко склонился над Андреем, который согнулся и руками закрывал голову. Пидрола выкатывал глаза, косил на спину и был готов бить.

— Да, было, — просипел Андрей и тут же получил новый удар.

— Никаких разговорчиков! — взвизгнул Пидрола. — Ты понял?

Андрей кивнул.

— Вот и ладненько, — надсмотрщик повернулся к лыбящемуся кавказцу, подмигнул ему, продолжил говорить пленнику, — Хочешь, я тебе ранку смажу.