— Я тоже потихоньку плакала, когда исчезали парусники. И с радостью встречала их возвращение, мечтая когда-нибудь уплыть на своем собственном судне. Я покинула свой остров, но глухой ночью и на судне контрабандистов.

Они опустились на мраморную скамью. Лицо Наполеона по-мальчишески оживилось.

— Вот как? На судне контрабандистов? Значит, ваша земля тоже изгнала вас. И я, знаете ли, — признался он доверительно, — уплыл на паруснике. Смотрел, как мой остров исчезает в летних сумерках. Трижды возвращался я освобождать его. И в конце концов корсиканцы изгнали меня как француза. Сердце мое переполнялось ненавистью, я жаждал мести, когда видел, как остров, удаляясь, сливается с морем. И я стал смотреть в другую сторону, на запад, на берег Франции, который двигался мне навстречу, необъятный и величественный. Чувства радости и освобождения вытеснили ненависть из моего сердца. Теперь Франция — моя родина. Корсиканцы считали, что отправляют меня в ссылку. Они заблуждались. Ведь я повсюду ощущаю себя как дома. Поэтому Италия — тоже моя родина.

— И я, когда обосновалась на севере, почувствовала себя как дома. Я живу в Милане, и мне хорошо здесь.

— Вы гордая и отважная женщина, — сказал Наполеон, поднимаясь. Он галантно подал Арианне руку, помогая встать. — Вы напоминаете мне мою мать. Именно таковы итальянские женщины. Они прежде всего матери. Мне жаль, что вы в трауре. Вам больше подошел бы белый цвет, моя дорогая островитянка.

Арианна покраснела. Он считает, что ей к лицу его любимый белый цвет, подумала она. Белое платье всегда идет красивым женщинам. Они молча шли рядом. Арианна старалась не смотреть на Наполеона. Она трепетала от волнения. Бонапарт вызывал в ней необъяснимую робость.

Превосходство этого человека не имело ничего общего с другими людьми, которых Арианна встречала прежде, будь то интеллектуалы или аристократы. В воспоминаниях о своей жизни на Корсике Наполеон проявил и столь характерное для итальянцев воображение, и тонкую иронию, и даже поэзию в описании острова. Арианна встречала немало людей, отличавшихся глубоким умом и вкусом, таких как Джулио. Жизнь сталкивала ее также и с дельцами, не знавшими предрассудков и снисхождения, готовыми на все ради успеха в коммерции. Однако встреча с Бонапартом поразила ее до глубины души. К этому великому человеку не подходили обычные мерки. Он не был ни плохим, ни хорошим, ни мягким, ни жестоким. Ее удивило то, что он оказался наделен живым воображением, но в то же время от него веяло леденящей бесчувственностью, словно окружавшие его люди были всего лишь пешками в его игре. Он был во главе государственных переворотов, по его приказу отправлялись на верную смерть тысячи солдат… но его волновали и трогали женские слезы.

Пожалуй, мир еще не знал такого феномена. Характер, манера держаться, интонация, жесты — все в нем отмечено необычностью, невероятностью. Арианне подумалось, что Наполеон ни у кого не может пробудить ни дружеских чувств, ни любви — именно из-за титанической силы своего воздействия. Люди не способны до конца понять его. Они боятся генерала, они восхищаются им, они просят у Бонапарта денег и милостей, которыми он осыпает их, но они не в силах разгадать его замыслов, его побуждений. Наполеона невозможно понять, а значит, невозможно и любить его как обычного человека. Ему суждено абсолютное, беспредельное, немыслимое одиночество. Именно оно и побудило его вступить в противоборство со всем миром. Словно гениальный шахматист, он бросил вызов сразу всем гроссмейстерам земли и твердо намеревался победить в этой партии.

Один против всего человечества.

Эта мысль заставила Арианну содрогнуться.

Прощаясь, Наполеон взглянул прямо в глаза Арианне.

— Обещаю, вам будут возвращены ваши семейные реликвии, — он поклонился, поцеловал ей руку и добавил: — Удачи вам, синьора. Свято храните в душе детство, которое так похоже на мое, и наши с вами морские соленые корни.

— Непременно, генерал.

Ночью мне приснилась война. Солдаты в наполеоновской форме.

Потом вдруг война в наши дни — какую я видела в детстве Развороченные бомбами дома и между развалин бегущие куда-то люди. Я еще совсем молода, со мной моя маленькая дочка, я бегу вместе со всеми. А потом я уже в каком-то длиннющем составе, который направляется в Германию, и догадываюсь, что меня везут в лагерь смерти. Понимаю, что я в ловушке, хочу вырваться из нее, спасти свою дочь. Девочка плачет, и я стучу кулаками в наглухо закрытые окна. Мои руки уже изранены в кровь, но я ничего не замечаю, кроме дочери. Не могу допустить, чтобы она погибла. И стучу, кричу, кричу без конца.

Я проснулась взволнованная и перепуганная.

Мне казалось, я спала очень долго, но было еще только четыре часа утра. Вспомнился рассказ Виргилии: бегство Арианны, ее отчаянные усилия спасти сына, и я поняла, что существует какая-то необъяснимая связь между тем, что происходило с нею, и моим сновидением, может быть, даже с моей жизнью. В какой-то момент показалось, будто я в бреду: не могу понять, где она, а где я. Мне почудилось, будто рассказ Виргилии приснился мне, а мое сновидение было продолжением ее истории.

Я попробовала стряхнуть с себя пугающие ощущения; встав с постели, прошла в ванную и выпила стакан воды. Но тревога нарастала. Я втянута в какую-то загадочную фантасмагорию. Словно в моем сознании присутствовал еще кто-то. Уж не раздвоение ли это личности? Нет, кажется, пока еще я могу взглянуть на себя со стороны и проанализировать происходящее.

Должно быть, напрасно я стремлюсь каждый вечер выслушивать рассказы Виргилии!

Я чувствовала себя совершенно обессиленной, необходимо было отдохнуть. Я тревожилась из-за дочери. Надо бы принять снотворное и ни о чем не думать. А я, напротив, дала себя вовлечь в историю, которая лишь утомляла и давила на психику. Необходимо кончать со всем этим, освободиться от подобного наваждения.