Помещик замолчал, глядя то на нас, то на Ростовского. Мы ещё не были так известны по всей стране. Опричников знали в Москве и поблизости от неё, а в остальных землях про нас и слыхом не слыхивали.

— Врут они всё! Выкрали меня! Воевода я нижегородск… — запричитал князь, но его прервали ударом в зубы.

— Сам подумай, воеводу выкрасть, — сказал я. — Ступай отсюда, воин.

Помещик окинул нас недовольным неприязненным взглядом, но силы оценил трезво. Со своими холопами нашу полусотню он не заборет даже в самом сладком сне.

— Государево, говорите… — пробормотал он, отходя в сторону.

Выражение отчаяния на лице Ростовского было достойно картины Босха. Его надежда на чудесное спасение вмиг оказалась растоптана и уничтожена. На это даже как-то смешно было смотреть.

Ничего, скоро вся страна узнает об опричной службе. Сначала Москва, а потом и всё царство.

Больше князь Ростовский не пытался выкинуть какую-нибудь шалость, ведь ехал он теперь с кляпом во рту. Так что до самой Москвы мы добрались без происшествий, довезли князя в целости, хоть и не в сохранности.

По обочинам уже пробивалась первая травка и жёлтые одуванчики, хотя выезжали мы, когда ещё лежал снежок. Слободу мы объехали стороной, устремляясь прямо к Кремлю, мне хотелось поскорее сдать арестованного и заняться уже своими делами. Например, вооружением опричников.

В Кремль нас пропустили всех без исключения, похоже, по опричной службе у Иоанна имелись отдельные указания для своих рынд. На Ростовского глядели с насмешливым интересом, как на очередную потеху, как на медведя на привязи у скоморохов. Он, похоже, уже смирился со своей участью, больше не пытаясь ни сбежать, ни позвать на помощь.

— Никита Степаныч, разве можно его такого в палаты царские? — спросил меня Космач, и я критически оглядел нашего арестанта.

Он и впрямь запаршивел за время путешествия. А государь, хоть и нормально относился к разного рода убогим, явно не оценил бы появление князя в таком виде.

— Тащите его в Беклемишевскую, — произнёс я. — Пусть там под стражу определят.

Именно в Беклемишевской башне Кремля находились знаменитые подземелья, тюремные камеры. Семёна Васильевича, даже не пытающегося больше доказать свою невиновность, повели туда, а я отправился к государю, немного приведя себя в порядок. Негоже представать перед царём в грязных сапогах.

Иоанна Васильевича в его излюбленном кабинете не оказалось, он, к моему удивлению, занимался пением. В церковном хоре, на клиросе. Любил он это дело, оказывается, но, услышав о нашем возвращении, поспешил меня принять. В маленькой каморке, напоминающей монашескую келью.

— Здравствуй, опричник, — сказал он. — Чем порадуешь?

— Здрав будь, государь, — поклонился я. — Князя Ростовского привезли тебе. В Беклемишевскую башню проводили его.

Царь подёргал себя за бородку, разглядывая мой скромный наряд. Подрясник ему нравился куда больше боярской шубы, и, пожалуй, будь его воля, он бы с удовольствием постригся в монахи. Если бы на нём не лежало бремя управления огромной страной, тяжёлый крест монарха.

— Привезли? Славно, — похвалил он. — Смерть его для других уроком послужит. Верно ведь я говорю?

— Верно, государь, — сказал я.

Когда князя Ростовского, в его ветхом рубище, вывели на Болотную площадь, он перетрусил настолько сильно, что ноги его не слушались. Идти он не мог, и помощникам палача пришлось тащить его силком. Заводить по лестнице на помост, подтаскивать к плахе.

Говорят, по тому, как человек ведёт себя перед лицом неминуемой смерти, можно понять, что это за человек в целом. Князь Ростовский оказался трусливым и довольно мерзким типом. Наблюдать за тем, как он рыдает, вымаливая пощаду даже не у государя, а у его палачей, оказалось удивительно омерзительным зрелищем.

— Государь! Великий князь! Прости мя, грешнаго! — взмолился Ростовский при всём честном народе.

Москвичей на казнь собралось немало, пропускать такое зрелище не хотел никто. Всё-таки природного князя казнят, не татя безродного.

— По недомыслию своему, по скудоумию бежать хотел! Не ведал я, что творил, государь! — чуть не плакал Ростовский. — Каюсь, как есть, каюсь!

Один раз его уже помиловали, но второй такой ошибки царь делать не собирался. Взгляд у Иоанна оставался холодным и равнодушным. Прежде он прощал своих врагов, абсолютно по-христиански, подставляя другую щеку, но теперь, похоже, наконец-то понял, что не имеет на это права. Ростовский пошёл на клятвопреступление, и чисто по человечески царь мог его за это простить, но как правитель — нет.

Мне это нравилось гораздо больше, чем всепрощающий христианский государь, осыпающий милостями своих врагов в надежде их задобрить и скупой на награду для своих верных слуг. Когда выгоднее быть предателем, а не верным слугой, большинство всё-таки решится на клятвопреступление, особенно если знать, что наказания не последует.

Я наблюдал издалека, высокую честь находиться рядом с государем я, видимо, ещё не заслужил. Или местничеством не вышел. Но даже так можно было разглядеть выражение лица Иоанна. Митрополит, присутствующий на казни, что-то горячо шептал ему на ухо, но царь оставался равнодушен к его призывам и уговорам.