Шрифт:
Иоанн вцепился в подлокотник своего кресла, бледнея от гнева. Но не прерывал бывшего духовника.
— Войну продолжаешь, страну губишь! Говорёно было тебе, не лезь! — шипел и плевался ядом Сильвестр.
Похоже, война с Ливонским орденом неслабо так задела финансовые интересы новгородца.
— Ирод! Губитель! — распалялся он всё сильнее, перескакивая уже на прямые оскорбления государя.
Тот провёл рукой по лицу, прошептал молитву, тяжело вздохнул.
— Ох, грехи мои тяжкие… — пробормотал царь. — Пригрел же аспида…
Я внимательно следил за всеми присутствующими. Особенно за Макарием, который был, по сути, покровителем Сильвестра в самом начале его московской карьеры, хоть потом их пути и разошлись. Но из всех присутствующих только сам царь позволил себе хоть какие-то эмоции. Лица всех остальных остались непроницаемы. Да и на Сильвестра они смотрели именно как на предателя. Вот если бы здесь находилась вся боярская Дума, то было бы любопытно взглянуть, среди них наверняка есть те, кто разделял позицию Сильвестра.
При дворе вообще было две группировки, одна, во главе с Алексеем Адашевым, выступала за перемирие с Ливонией и борьбу против Крымского ханства, другая, наоборот, желала усиления и завоеваний именно на северо-западных рубежах. Сильвестр, похоже, принадлежал к первой.
— Быть посему… — произнёс Иоанн после долгих раздумий. — За умысел воровской, за попытку душегубства, за крамолу и измену, приговариваю тебя к смерти.
Эти слова дались ему нелегко, не только потому, что он не хотел брать на себя грех убийства, но и потому, что Сильвестр долгое время был его учителем и наставником, по сути, самым близким человеком. И оттого его предательство наверняка ощущалось ещё больнее.
Сильвестр дёрнулся, как от пощёчины. Он никак не мог ожидать, что государь приговорит его к смерти. Прежде Иоанн столь суровую кару не использовал.
— Государь… — он упал на колени, пополз к нему. — Каюсь, государь, каюсь! Бес попутал, не ведал я, что творил…
Царь скривился от отвращения, все остальные ничуть не скрывали своего презрения к малодушию Сильвестра. Зрелище и впрямь было жалкое.
— Государь! Владыка! — взмолился расстрига.
Но решение было окончательным и обжалованию не подлежало. Царь сделал свой выбор.
— Никита! Уведите его, — приказал Иоанн. — Завтра казни быть. Макарий! Ступай с ними. Исповедаться ему потребно.
— Слушаюсь, — кивнул я, и мы с Леонтием потащили рыдающего Сильвестра прочь.
В застенки Кремля. Позади нас мрачно вышагивал митрополит, глядя, как мечется в наших руках его бывший протеже.
Глава 5
Сильвестра определили в одиночную камеру в Беклемишевской башне, сдали под роспись тамошним стрельцам, закрыли наедине с Макарием. И хотя исповедь бывшего священника мне тоже было бы очень интересно послушать, особенно имена и фамилии, которые могли бы там прозвучать, тайну исповеди митрополит Макарий наотрез отказался нарушать. Ничего, я и без этого найду всех негодяев.
Но на данный момент моя работа выполнена, так что я со спокойной душой поднялся обратно во двор Кремля. И Леонтий тоже, вслед за мной. Там нас уже поджидал один из царёвых слуг.
— Государь видеть тебя хочет, — сказал он. — Сейчас же.
Отправились за ним, куда деваться-то. Дядька, правда, остался ждать за дверями, и я прошёл к царю один. Тот сидел в кресле с задумчивым и печальным видом, в полном одиночестве. Царицы и её брата уже с ним не было. Даже писец исчез вместе со всеми письменными принадлежностями.
— Государь, — поклонился я.
— Ну что, доволен? Искуситель… — проворчал Иоанн. — Заставил-таки грех на душу взять…
— Справедливость это не грех, — сказал я.
Да и не заставлял я никого. Просто убедил. Да и аргументы у меня железобетонные, не поспоришь.
— Живёшь сейчас где? Там же, за Яузой? — спросил вдруг царь.
— Да, государь, — сказал я.
— Здесь тебе светлицу выделят, — лениво бросил Иоанн. — Чтобы не мотаться туда-сюда лишний раз. Подворье московское… Не заслужил пока.
Или же свободных подворий просто не было. Жилплощадь в центре Москвы во все времена — дефицит.
— Благодарствую, государь, — поклонился я.
Тот махнул рукой, мол, пустое.
— Рядом будь. До новых указаний, — сказал он.
— Слушаюсь, — сказал я.
Он жестом отпустил меня, пребывая всё в той же задумчивости, и я поспешил уйти. Ни награду за выполненное задание, ни дальнейшие указания я с ним обсуждать не стал, видя, в каком он состоянии. Да и право жить и столоваться в Кремле само по себе можно считать наградой. Хоть и весьма специфической.