Воронов вспомнил тот летний день, когда он в расшитой рубашке с закатанными рукавами зашел в последний раз в проектный институт. За одним из столов с ним по соседству сидела она, Марина.

– Пошли, - поманил он ее.

– Куда ты меня ведешь?
– спросила она в коридоре.
– Что-нибудь случилось?

– Потом, потом скажу.

И только на улице, когда она отказалась идти дальше, он показал ей направление и билеты.

– Ты что, с ума сошел?
– Она растерянно смотрела на него.
– А как же я?

– Ты?
– он в недоумении пожал плечами.
– Если захочешь, то приедешь.

– Ты в самом деле уезжаешь?
– спрашивала она с испугом.
– Послушай. Сейчас же иди и сдай билеты.

– Марина, это невозможно...

– Как невозможно?! Что ты говоришь? А я для тебя ничего не значу?

Она вдруг закрыла лицо руками и заплакала по-детски навзрыд. Он не ожидал такого исхода и растерялся. Женатыми они не были. И пожениться не собирались. По крайней мере в ближайшее время. "Не к чему нищету разводить", - думал Воронов. И в самом деле - получал он всего тысячу двести рублей, жил в каком-то чулане, Видов на прибавку и на квартиру никаких. Идти в зятья, в директорскую квартиру папы, не хотел, гордость не позволяла... Так они и жили недолгими встречами наедине да надеждами. И вдруг эти слезы при расставании!..

– Ну ничего, ничего, - он неуклюже утешал ее.
– Пока поживешь здесь... А там видно будет, захочешь - приедешь.

– Поживешь, приедешь...
– говорила она, вытирая слезы.
– Как все просто! И он все уже решил за меня.

– Да ведь я один уезжаю.

– Боже мой! А я тебе просто знакомая? Да?

– Ну, виноват... Извини.

– Так почему же ты не посоветовался со мной?

– Я знал, что ты; будешь против, - простодушно ответил он.

– И это говорит человек, с которым столько пережито!.. А до него ничего не доходит! Спокоен, как деревянный истукан.

– Успокойся, успокойся, - он попытался обнять ее за плечи.

– Не трогай меня!

– Ну, хорошо, хорошо...

– Чего же хорошего?!
– она обернулась к нему, тревожно смотрела в глаза.
– Да что с тобой случилось? Какая тебя муха укусила? Зачем тебе нужна эта поездка?

Зачем? Что он мог ей сказать?

– Ты словно бежишь от чего-то? Может быть, от меня?

– Мариша!
– он взял ее руку.
– Я не могу тебе ответить так просто... Я еще сам многого не понимаю. Но ты здесь ни при чем. Тебя я люблю по-прежнему. Только не по себе мне как-то здесь. Будто я на чужом месте сижу и не своим делом занимаюсь.

– Почему не своим? Может быть, ты имеешь в виду консерваторию?

– Я - инженер, друг мой, и пора с этой художественной самодеятельностью кончать.

– Ну бог с ней, с музыкой! Но ведь ты проектировщик! Чего тебе здесь недостает?

– Какой я проектировщик! Я негр. И с меня хватит.

– А там тебе что, златые горы приготовлены?

– Мне уже тридцать лет... Я хочу жизни... Или по крайней мере настоящей работы.

– Пойми, Сережа, нам нельзя расставаться.

– Хочешь - я вызову тебя.

– И я стану домашней хозяйкой. Спасибо!

– Что-нибудь придумаем и для тебя.

– Сергей, не уезжай!..

Как давно это было! Казалось, не два года прошло с той поры, а целые десятилетия... Жизнь на пустынных морских отмелях, в глухих камчатских поселках, в заснеженных зимовьях. И все один, один... На Камчатку он не вызывал ее: боялся, что не приедет. Вот теперь позвал...

И все-таки он твердо знал, что поступил тогда правильно. Попав сразу по окончании института в проектный отдел, он смутно чувствовал какую-то скованность, неловкость, будто на него силком натянули тесный костюм и посадили в приличную незнакомую компанию. Его, деревенского парня, ширококостного, буйного, не могли приковать к месту расчетные нормативы, чертежная доска и справочники. Он потянулся к музыке - вспомнил увлечения детства: виртуозную игру на балалайке, гитаре... И даже духовой оркестр! На чем он только не играл. А потом и сочинять пробовал - песни, вальсы... Но суть оставалась все той же: полуголодная жизнь в чулане и все те же расчеты опорных узлов, подкосов, стоек...

Друзья коллекционируют марки, книги, значки и наклейки со спичечных коробок, мечтают о диссертациях и туристических походах, пьют по вечерам кофе с ликером. Воронов знал и чувствовал, что где-то рядом, как за стенкой, ворочается, шумно дышит, точно бык, другая - сложная и трудная жизнь с месивом и грязью, с нуждой и заботами. Живешь как в затоне, думалось иногда, и грызла душу растущая тревога. Так прошло четыре с лишним года. И наконец он решился.

Почему же в Сибирь, на Камчатку? Почему? Да разве так просто ответишь! Может быть, потому, что трудно начинать вторично с азов там, где неудачно сложилась твоя первая работа? А может быть, оттого, что его деревенскую натуру тянула из города та любовь к вольготной жизни на диких просторах, которая вековым корневищем проросла в душе русского мужика?

Он только знал, что его не тронула зависть к успехам товарищей. Не был он захвачен и этой газетной романтикой. Не подвига в борьбе со стихией искал он. Ему просто нужно было такое дело, чтобы совесть заглушить. Но разве там, в институте, не было дела? Было. Но не его, не его... Это он точно теперь знает. Каждый человек рождается для своего дела. Дело - это как жена. Много женщин на свете, но ты ищешь свою, единственную. Бывает, увлекаешься. Но все не то. Настоящая жена всегда только одна. Найдет ли он ее?..