С чем разобрались?

С этим. Ничего у тебя нет, даже ножа.

Этот громыхающий поход на юг весь день, и она постепенно все крепче ненавидит его спину, отстает, чтоб он дожидался, и эк лицо его темнеет, пока он ждет. Они спорят о том, куда двигаться дальше. Спорят, когда охота ей остановиться у колодца, – он бы спорил о времени дня, думает она, о цвете солнца, о влажности ливня, о собачьем окрасе.

Колли говорит, чего ты вечно даешь ему взять верх, ему с этой его ручкой-сучком, получеловек-полудерево, он же просто клятая ива, а это, как по мне, самое бестолковое дерево – что проку в нем, это даже не дерево, а куст, кто его поставил верховодить в нашем походе?

Она идет, скрестив руки, чтобы получше нянькать свой гнев. Повторяет и повторяет, он не верховод, плевать на него, он всего лишь такой-сякой.

Повсюду видит она приспеванье лета – уловка мошенника, думает она, бо кажется, будто мир способен познать одно лишь великолепие, хотя, быть может, так оно и есть, быть может, все можно исправить. И все ж, топоча сквозь одну ветхую деревню за другой, видит она, как объята каждая все той же тишью, покоем без болтовни и без гомона скотины, бо птицы и свиней давно не стало, а каких уж там ни увидишь собак, все костлявы и молчаливы. Не лают, говорит Барт, потому что теряют голос. Говорит так, будто слышит мысль у нее в голове, и ей хочется сказать, кто тебя спрашивал? Они идут мимо пса, тот кидает на них сиплый взгляд, что говорит, не так давно я вскочил бы да кинулся к вам со своим лаем, самым громким на эту деревню и среди всех ее псов, но теперь я слишком устал, я даже котов не гоняю, не то чтоб они тут остались, уж так давно я не ел, прошу вас, киньте кусочек пищи, если у вас есть хоть немного.

Большие дома вдоль дороги не утруждаются взглянуть, а вот глинобитные хижины и каменные лачуги – сплошь глаза, что наблюдают, прикидывают, кто эти прохожие чужаки. Она думает, это глаза, какие опустошают тебе карманы и обирают плоть у тебя с ляжек.

Они идут по деревне, выстроенной целиком на холме, есть кузнец, он при деле, оборачивается поглядеть на них и говорит что-то, и сплевывает на дорогу. Она не понимает, почему Барт напрягается, годная его рука замирает у ножа. Она подходит к нему и шепчет, что он тебе сказал? Он не отвечает, и она смотрит из-за плеча его, но дорога пуста, и тогда она спрашивает еще раз, он отвечает не глядя, ничего, за нами идут. Она оборачивается и видит, что за ними идет сиплый пес, тыкаясь в воздух костями.

Она теперь видит, что страннее всего обращаются с ними беднейшие. Окажись она на этих дорогах одна, нищие донимали б ее на каждом углу, мослогрызы, как называет их Колли, те, кто тебе плечо сломает, напирая, чтоб отобрать еду. Вечно один и тот же типаж с протянутой рукой. Один-другой похожие на деда Бенни, человек, у которого легкие тарахтели да слиплись. И все-таки теперь даже попрошайки их не трогают. Видит она, как люди бурчат на Барта, пока она с ним проходит мимо. Кто-то принимается читать нараспев или креститься. Один малый отступает на обочину и отвертывается, словно ищет что-то выроненное из кармана. Она знает: Бартова рука им кажется проклятием. Думает, он небось всю жизнь на такое нарывается. Пытается вообразить детство, где полно вот такого, и каково оно. Знавала она таких вот, кто обращается с Бартом эдак пренебрежительно. Думает, колодезепоклонники они, так мама назвала б тех, кто молится вымышленным святым [46] . Это те, кто считает, будто, если родился с недостающим инструментом, навлечешь на них зло. Ей будь здоров известно, что они себе думают. Что, если столкнутся они с Бартом первым делом поутру, станут считать себя неудачливыми весь остаток дня. Что, если он вперяется во что-то в упор, во взгляде его усмотрят рок. И помоги им небеси, если хоть взгляд бросит он на ребенка. Рука у того ребенка усохнет, а то и того хуже, голова сделается больная, и он с того помрет.

Джон Барт идет сквозь все это, словно конь в безупречных шорах.

Или же конь слишком гордый, чтоб удостоить взглядом.

Она копит храбрость, чтоб задать ему вопрос. Так все-таки, говорит она, что с рукой-то у тебя стряслось?

Он молчит слишком долго, и она думает, что обиделся, думает, зачем ты вообще взялась его спрашивать, тебе незачем знать. Люди увидят, как мы идем вместе, и решат, что мы женихаемся. Буду говорить, что я ему сестра.

И тут Барт говорит, мать рассказывала, что я делил утробу с волком. Волк оголодал и руку мне отгрыз. А потом я родился, а волк убежал и теперь бродит в глуши, и я с тех самых пор гоняюсь за ним по всей Ирландии. Вот почему я стал скитальцем. Вдруг он хохочет, смеха его она прежде не слыхивала, до чего он открыт миру и заразителен. Я верил в эту дрянь много лет, представляешь? говорит он. Откуда кому знать, что с нею случилось? Разве ж не до моего рождения произошло?

Он вдруг останавливается, опирает сапог о забор, затягивает шнурки большим и указательным пальцем.

Колли говорит, вот те нахер… ничего себе фокус-покус, как думаешь, научит он нас такому?

Она думает, что там ни говори о нем, а люди на дороге к нам не лезут. Если люди считают его проклятием, значит он вроде как защита.

Ступню ей донимает зуд, но Барт не сбавляет ходу. Без единого слова она останавливается и палочкой чешет, где зудит, слышит, как чертыхается Барт. Дорога идет через деревню, и она думает, что тут никакого прозиманья. Добротные дома выкрашены в дерзкие цвета. В одном-двух дворах гуляют отзвуки свиней. Псы полноголосы – трое лают не на этих чужаков, а на призраки, на шевеленье ветра, ни на что в особенности. Тут Барт останавливается и подает ей знак, чтоб подождала возле привязанного ослика, вперившегося в терпение.

Колли говорит, опять ты, недорослик!

Она повертывается к Барту и говорит, нечего мне указывать, что делать, зачем мы тут останавливаемся?

Но Барт уже зашел в дверь на щеколде и закрыл ее за собой. Она таращится на захлопнутую дверь, в гневе сжимает зубы. Видит, что это лавка.

Колли говорит, этот мудорукий паршивец ни пенни при себе не имеет.

Она склоняется поколупать пальцем в ботинке.

Ее оглядывают две тетки-гусыни, стоящие в дверях, руки скрестили и смотрят. Парочка говядниц, говорит Колли. Выраженье их взглядов вынуждает ее осознать собственное тело, и она пытается принять другие очертанья, выпрямляется, будто Сара ее грызет, а ну не сутулься, выпрями спину, люди решат, что мы спальпини.

У моста на деревенской околице лодырничает в безмолвии рванина детворы. Она показывает им языки обоих пустых карманов. Стало быть, прозиманье-то здесь есть, думает она. Просто не дают ему войти в деревню.

Колли говорит, скажи-ка, мук, вот, допустим, есть у меня несушка, а у тебя – ослица, твоя ослица съедает мою курицу, что у тебя тогда будет?

Что?

Будет у тебя ослица с яйцами. Хе!

Осел стоит невозмутимо. Она тянется пощекотать ему шерсть на ухе.

Колли говорит, почему ослы не смеются, и вообще звери, раз уж на то пошло, – знавал я одного малого, так он говорит, что у него пес все время смеялся, как гиена, но я что-то не поверил, готов спорить, если то животное разрезать, у него внутри чего-то недостанет, в мозгу ларчика со смехом, мое соображенье насчет смеха такое…