Барт вздыхает и говорит, ну что еще?

Она не отвечает, думает, к черту его и к черту все это.

В молчании смотрят они, как выговаривается дождь.

Все, что влажно, сияет призрачным светом, и все, что вообще есть, становится и тем, чем могло бы быть. Она собирает воедино ненависть, чтоб та питала ее движение вопреки усталости, пока ненависть не превращается в воспоминанье, притупленное и приглушенное за пределами чувства. Она становится облачной луной, что помаргивает в ее личной тьме, шагает вперед в подвижной грезе о тех двоих, что напали на нее, – не лицо того человека, кто пытался на нее взобраться, но вся полнота его присутствия, вес его в его предельном выражении, как в тот миг был он не мужчиною, а животным, с силою бешеного пса, и она думает о его намеренье и как суровая нужда способна столь жестоко мешаться с обидой, видит, как он ковыляет по вьючной тропе, левой рукой зажимая горло, кровавую улыбку, что устроил ему Джон Барт, новенький рот, слышит, как рот этот принимается лопотать – разве ж не получили мы по заслугам, мертвяк? Эдак нападать на девчонку ту? Ну-ка дай затянуться трубочкой из твоего кармана. Мертвяк тянется в карман и сует трубку себе в горло-рот, сипит, а рот затягивается с удовольствием…

Джон Барт трясет ее за руку. Говорит, почти на месте.

Она отвечает, на каком месте?

Просыпается в холод и мрак, кутается в собственные объятия. Из грезы выносит она чувство, что последние несколько лет ее жизни не были прожиты – что в этот миг пробужденья она есть полностью младшая своя ипостась. Затем неотчетливо возникает оно, знание того, что она проснулась от памяти прошлого, коего нет, и лежит, взвешенная, на этом скате между сновиденьем и новым днем, что надвигает на нее свою истину. Некий сарай. День испещряет стропила письменами света. Как входила сюда, она не помнит. Помнит лишь дорогу и вот этого китога, что тихонько храпит с ней рядом, она смотрит, как он спит, словно это некое кошачье существо, свернувшееся в клубок, довольное собою. А затем видит, как во сне нянчит он у груди увечную руку.

Колли шепчет, ну же, а?

Она подбирает свой узелок и направляется к двойным дверям сарая, но храп Барта прекращается, словно кто-то накрыл ему рот ладонью. Она затаивает дыханье, слышит, как он шуршит, опираясь на запястье, приподнимаясь. Она остановилась у двери и беззаботно обирает солому с пиджака, словно это самое естественное дело на свете, стоять у этой двери, и кому пришло бы в голову сбегать в такой час, когда провели мы целую ночь, пытаясь добраться до этого места, чем бы оно ни было?

Барт говорит, то, к чему, как тебе кажется, ты собираешься вернуться, не то, что тебя ждет, если вернешься.

Она смотрит на него и говорит, что это вообще значит?

Посадка у него странная, думает она. Прямо как у Колли – эк скрещивает он ноги и откидывается на копчик. У нее самой ноги всегда были слишком длинные для ее тела, а потому она предпочитает садиться целиком, а не на корточки. Видит ножки старой доильной табуретки, что торчат из соломы, и хватает ее, стирает с сиденья пыль. Садится, табуретка ноет, а затем ломается под ней, опрокидывает ее коленями за голову. Она таращится на стропила и думает: по жопной кости моей вдарили молотом. Ждет, что Барт посмеется над ней, но он не смеется. Темные глаза вперяются в нее. Она обегает его взглядом, открывает рот, словно бы огласить его сужденье, но он показывает ей цыц-палец у губ – краснеет, она краснеет с головы до пят. Чувствует… хочет… подбирает табуретку и швыряет ее. Орет, сам ты цыц!

Барт встает бессловесно, вздыхает, как молодой мужчина, пробудившийся в теле старика, слишком усталый от проживанья последних своих дней, отправляется к двери и надолго выглядывает наружу. Возвращается и садится странной своей посадкой, продолжает за нею наблюдать. Она встречает взгляд его целиком и видит в нем одну лишь холодность. Думает, так смотрит голец, какого вытащил из реки, такой взгляд на морде кота, играющего с мышью. Этот малый уж так доволен собой. Он такой… никак не придумать ей. Оглядывает его встречно со всею недоброжелательностью, на какую способна. Думает, ну, ему ж не больше восемнадцати, а уже весь из себя мистер Спесивые Портки в прихватах своих, расхаживает в мужских своих усах, небось упал под кузнеца, тот ему прибил подкову к лицу. Рассматривает его щетинистые щеки и красный платок на шее да какую-то нитку бусин на запястье. И опять глаза эти. Глаза, что не позволяют ни одному наблюдателю себя увидеть, но тебя зато видят насквозь.

Колли шепчет, спорим, он ничегошеньки не знает, а знает только ножик, и уж всяко не может он на голове стоять у стены с его-то одной рукой, давай-ка, спроси его.

Она ловит взглядом проблеск его ножен. Он оглядывает ее узелок.

Она говорит, мне одной лучше было.

Он говорит, твой настрой меня поражает. У тебя дыра в голове?

Что такого есть у тебя, чего нет у меня?

Лицо у него напрягается. Что ты хочешь этим сказать?

Она и сама не знает.

Он говорит, я в здравом уме, о тебе же такого не скажешь, ведешь себя при опасных людях как беспечная дурачина и меня втягиваешь в свои злоключенья.

Она говорит, можешь забрать свой здравый смысл с собою. Я справлялась. Она кивает на его нож, но быстро жалеет об этом, бо смотрится это так, будто она кивнула на его скверную руку. Быстро говорит, от ножа твоего одно лихо.

Все движенье у него на лице замирает, а затем глаза бурят ее насквозь, сквозь кость, туда, где хранится слабость ее и совесть.

Говорит, что ж, давай глянем, что есть у тебя.

Она хватает свои пожитки.

Колли говорит, не показывай ему ничего.

Она говорит, чего это я буду показывать тебе…

Он двигается так быстро, что она не успевает откликнуться, узелок вырван у ней из рук, а затем он развязывает его на полу. В одеяле тряпки и трубка. Выкатывается клубок бечевки и бестолковый осколок зеркала, что падает, навлекая на себя свет. Нож, который дала ей Сара. Барт подбирает клинок и смеется, и она содрогается, когда он безобидно проводит им по ладони скверной своей руки.

Фыркает, связывает все обратно и бросает ей.

Что ж, говорит он. С этим, стало быть, разобрались.