Она помаргивает, глядя туда, где должно быть солнце, и видит, что костер догорел. Клэктон разговаривает с Саундпостом, покашливая в кулак. Она встает, охлопывает себе плечи, чтоб согреться. Говорит, если что-то не так, почему нас не разбудили?

Наблюдает, как Саундпост пересчитывает стадо.

Уилсон говорит, я ничего не знаю. Мне Клэктон сказал, когда я проснулся. Говорит, слышал ночью что-то странное, когда была его стража, но что именно, не говорит, ничего вообще не объясняет. Но курок взвел, и не успел взвести, как Саундпост тут как тут, седалище портков своих умащивает. Саундпост хотел всех нас будить и зажечь фонари, но Клэктон сказал, если сейчас опасаетесь за сохранность своего стада, это последнее, что стоит делать. Они поэтому вот так ждали до рассвета, и теперь оба два уставшие, и я спросил Клэктона, что он видел, когда солнце встало, а он мне говорит, ничего они не видели, вообще нечего было видеть, кроме нас двоих, спавших, да коров несколько чуток разбрелось, но недалеко, и…

Саундпост топочет к ним. Лицо у него сморщено от ярости, насасывает зубы свои. Милуй! Милуй! говорит он. Я так и знал. Нас обокрали. Одной коровы не хватает.

Уилсон встает и хмурится, быстро пересчитывает пальцем. Вы ошиблись, мистер Саундпост, говорит он. Я насчитываю тридцать четыре коровы, и ровно столько было у нас вчера вечером.

Нет, говорю тебе, нет. Одного животного не хватает.

Колли говорит, они что, вообще дураки, пересчитать коров по головам, что ли, не могут?

Она говорит, я насчитала тридцать три коровы.

Уилсон поглядывает на нее. Я так и сказал.

Нет, не так, говорит она.

Саундпост яростно чешет нос кулаком. Милуй! Мы вышли с тридцатью четырьмя коровами. Взгляните сюда. Показывает им тетрадку, и ей, чтобы прочесть его мелкий почерк, приходится щуриться. Палец постукивает по странице. Тридцать четыре. Видите. У меня записано было.

Возможно, скотокрады все же случились, говорит Колли. И попросту увели одну корову.

Она говорит, словно болото разверзлось и заглотило.

Все смотрят на Клэктона, но тот говорить не торопится. Стоит очень неподвижно и вглядывается в просторы болот, глаза красны и тяжелы от недосыпа. Наконец произносит, есть болотные омуты такие большие, что и человека заглотят. Может, стоит еще раз осмотреться.

Саундпост вдруг разворачивается и наставляет палец Клэктону в лицо. Закупочная стоимость той коровы, говорит он. То была ваша ответственность. Заблудились мы из-за вас. Я вам плачу, чтоб этого не было. Предстоят вычеты.

Клэктон двигается на шаг ближе к лицу Саундпоста. Говорит, закупочная стоимость той коровы? Или беззаконная цена, которую вы за нее заплатили?

Что-то ползает по ней всей. Словно щекотка насекомого, сдвигающаяся в сторону, стоит только почесаться. Подумывает, что, может, у нее то же, что и у Клэктона, однако понимает, что это засохшая грязь и пот. Вонючая ты сучонка, говорит Колли. Когда последний раз мылась? Воняешь, как коровий зад, – окажись тут мама, она б тебя в реку закинула вместе со всеми твоими говешками.

Она знает, что оно так и есть, но что ж ей с этим поделать? Клэктон с Саундпостом выпрастывались у нее на глазах из своих рубашек и мылись в речной воде, потому что они того сорта люди, какие моются. Саундпост гладкий да глянцевитый по самые жабры, покуда от брызг не взвоет, весь в мурашках. Клэктон стоит, как оборотень, наполовину то существо, каким становится во сне. Плечи косматы, как щетка, грудь мездра, кожа вся в красной сыпи. Негромко гудит, поливая себе загривок. Мокрая рука залезает в штаны, мужское достоинство моет рьяно. Ни тот ни другой вроде как не замечает, что она не моется. Уилсон не моется тоже.

Ну и ладно, думает она. И хвала небесам еще, что одежки эти на ней висят. Спасибо, что рубаха болтается, как рыхлый мешок. Бо перемены есть в ее теле эти последние несколько месяцев, они ее и радуют, и тревожат. Набухание у ней на груди стало хуже, или лучше, это как посмотреть. Хотелось бы ей снять рубаху да разглядеть себя, но как это устроить? Вместо этого она себя ловит на том, что рука у ней то и дело забирается под рубаху, будто и не ее вовсе. Как рука бродит у ней под рубахой с утра до ночи. Странная чувствительность, похожая на боль. Уилсон заметил, ржет и говорит остальным, у Тима та же чесотка, что и у Клэктона! Как делает она вид, будто чешется, а сама-то берет в чашку ладони то место, где становится женщиной. Я становлюсь как мама, думает она.

Что за херню ты творишь? говорит Колли. Тебе положено быть Тимом, парнишкой по имени Тим, – что же это за Тим такой, если он при титьках?

Эк расцвечивается мир, стоит им покинуть болото. Взрывы вечнозеленого, как знаки весны. Деревья владычествуют так, будто жизнь единственное царство. Она взглядывает на сливочные небеса и видит облако, что как драное платье. Клэктон ведет их к узкой дороге, где стадо вытягивается в угря. И вот тут-то налетает дождь. Она хохлит от него плечи. Гадский этот дождь, говорит Колли. Вон как протекает холодом вниз по шее.

Она смотрит, как Уилсон шагает впереди стада с Клэктоном, а они с Саундпостом идут замыкающими. Если б у обиды Саундпоста был вес, она бы весила, как корова, думает она. Или если б у его обиды была цена, стоила бы она двадцать шиллингов. В лучшие времена все шестьдесят.

Проходят мимо крестьянского дома, где не шелохнется ничто, кроме флажков плюща, не спеша ползущего по щипцу. Такое чувство бывает, когда за тобой наблюдают. Балли глинобитных хижин, понастроенных без всякого определенного порядка, и вместе с тем место это кажется безжизненным: тонкий дымок лишь из половины хижин и такая тишина, когда нет скотины. Саундпост буравит взглядом эти домики, словно подозревает, что пропавшая корова может оказаться спрятана в любом. Она пинает камушек, тот слетает прочь с дороги; поднимает взгляд и видит, как из хижин вдруг выходят их обитатели, как приближаются они, держась странно. Издали кажется, будто каждый ветх, однако она видит, что люди эти всех возрастов, лохмотья на них такие, словно это ветер их одевал. То, как вывеяны они, потрясает. Она знает, что люди голодны, однако до сих пор не видала ничего подобного. Каждый несет с собой что-нибудь. Накат голосов их в некой нестройной песне, и вот уж стадо окружено. Впутались они в льстивые голоса и молитвы. Кажется, всё на продажу: стулья и табуретки, комоды, столы, наволочки, солома, лохмотья одежды, изъеденное ржою железное распятие, два обесцвеченных Бригитиных креста [26] , какие сплетены были, может, и двадцать весен назад, гнутые очки, драная Библия, скрипица с половиной струн, старый мелодеон с вырванной из него песней. Почему не продают никакую скотину? говорит Колли.