Я знаю, что у него никого не было — он же все время у меня на виду, — и что это может быть элементарный мужской голод. Но думать, что Демид так сильно хочет именно меня, намного приятнее.

А ещё это сильно возбуждает.

Демид стягивает с меня платье, я снимаю с него футболку и джинсы. Я так соскучилась по его мускулистому телу с загорелой кожей и твердыми мышцами. По своему терпкому на вкус Демиду...

Он разворачивает меня, толкает к столу. От нетерпения переступаю ногами, в истекающую соками промежность вдавливается горячий член.

Шиплю, выгибаюсь, расставляю ноги шире. Демид перехватывает одну под колено, вдавливает в стол тяжелым телом. И трахает.

Трахает, трахает, трахает.

Двигается, двигается, двигается.

Вдалбливается, вбивается, толкается.

Кусает за шею, за скулу, за ухо. Подставляюсь под его губы, подаюсь навстречу. Его рука нащупывает клитор, и я извиваюсь, стону, кричу. Кончаю мощно и долго, сокращаясь в судорогах, и пропускаю нужный момент.

— Не в меня, Дем.... — выдавливаю сипло, чувствуя, как внутри выстреливает горячая сперма.

Демид наваливается сверху, тяжело дышит и продолжает вдавливаться твердым членом в пульсирующее влагалище.

— Извини, малыш, не успел, — хрипит в ухо, прикусывая мочку. А я сжимаю стеночки и с тайным удовольствием ощущаю, как внутри меня снова твердеет его член.

Демид

— Папа! — маленькие ручки цепко хватают за уши и разворачивают меня лицом к своей хозяйке.

Приоткрываю глаза. Узнаю внутреннюю отделку салона бизнес-джета, которого арендовал для перелета.

Сам я лежу на диване, опершись на диванные подушки. Походу, уснул после взлета.

И тут же привычно плыву при виде пары черных блестящих глаз в обрамлении пушистых черных ресничек. Моих.

Это на первый взгляд Катя похожа на Айдаровых. При ближайшем рассмотрении видно, что нос у неё вздернутый, как у Арины. В чертах лица тоже угадывается Арина. А глаза мои. И взгляд тоже. И мимика...

— Котенок, скажи, что ты хочешь? — спрашиваю терпеливо. — Или покажи.

Моя дочка морщит носик — она не любит говорить. Ей проще показать или объяснить жестами. Арина делает вид, что не понимает, а я не могу.

Это же моя дочка.

Она. Моя. Дочка.

Я блядь сто раз повторю, а все равно шерсть на загривке дыбом от этих слов становится.

Может когда-нибудь привыкну, но точно не сейчас. Стоит ей вот так на меня посмотреть, похлопать ресничками, и я превращаюсь в бесхребетное желе.

Арина меня ругает, говорит, что хоть Катя и маленькая, мы все равно должны ее воспитывать. И у неё в самом деле получается мягко, но не навязчиво переубждать дочку.

А я не могу. У меня перед глазами каждый раз кювез встает, где лежит ребёнок размером с мою ладонь.

Я специально ходил смотреть на недоношенного новорожденного ребенка, мне доктор Рут пропуск организовала. И подоконник видел, на котором Арина спала под реанимацией. Все я посмотрел.

Чуть не сдох там, стоя за стеклянной перегородкой. Представлял, что это моя дочь лежит в кювезе, а я ничем ей не могу помочь.

Только меня с ней даже рядом не было.

И это из-за меня мой ребёнок меньше остальных детей ее возраста. Из-за меня говорит плохо, все из-за меня. Я целую жизнь ей задолжал.

— Котенок хочет пить? — спрашиваю дочку, она радостно кивает и нежно обнимает меня за шею. Тычется носиком в ухо. Чмокает в подбородок.

И я все, я поплыл. Какой с меня воспитатель, если я растекаюсь как гребаная лужа, стоит моему ребенку меня обнять? Или похлопать глазками...

Достаю бутылку с водой, наливаю малышке в стакан. Арина говорит, что Катя из меня веревки вьет. И что я ее испорчу.

Пусть вьет. Это все такая херня. Разве любовью можно испортить?

Я бы не отказался, чтобы и Арина тоже попробовала, но... там все сложно. Со мной сложно.

После экскурсии по роддому в Убуде я не мог смотреть ей в глаза. Знал, что моя Ари великодушна и не держит зла. Но, блядь, это так не работает. Тем более я ее не заслужил.

Если я гондон, я ее не стою. А я ее замуж собрался звать и от таких, как я, защищать должен. Короче, вся логика летела в ебеня.

Арина мне больше не верила. Каждый раз, когда я привозил Катю, она тайком незаметно выдыхала.