К этому блюду татары придумали игру: у кого ломоть мяса с вертела соскользнет, тому пить по чаше кумыса за здоровье каждого сотрапезника.

Веселье в юрте пошло без удержу. Иван не стал своего позору дожидаться, спросил разрешенья удалиться, сославшись на боль в груди и слабость. Те, кто понял, что он сказал, смерили его презрительными взглядами: куда, дескать, недоростку русскому до татар, до второго Бича Божьего! А Иван даже бровью не повел, хоть одному Богу известно, чего ему это стоило.

Ильхан Мангую отвел глаза от девяти полных до краев пиал с кумысом и в тот же миг уронил кус баранины в глубь шипящего чана.

– Решился я, Иван-царевич...- проговорил он заплетающимся языком, ибо утерянный кусок был уже не первым,- тебя отпустить. Я русских знаю, непокорный народ. Ну, приставлю к тебе стражу - все равно ведь либо сбежишь, либо убит будешь, а я так и так в проигрыше останусь. У меня каждый человек на счету, не могу я людей на твою охрану отвлекать. Так что волен ты ехать на все четыре стороны...- Узкие глаза Темира чуть расширились, и он зычно рыгнул.- Хоть завтра. А нынче остался бы все же: вон сколько еще не допито-не доедено.

Иван низко поклонился. И как не быть благодарным, когда, словно пудовую ношу, сбросил он с плеч думы о побеге. И все ж недоставало ему легкости, чтоб вновь нагружаться кумысом да бараниной.

– Благодарствую, ильхан,- молвил он учтиво.- Не обессудь - ноги не держат... Желаю тебе и твоим людям доброй ночи и ясной головы с утра.

Мангую опрокинул шестую пиалу.

– И тебе того же, царский сын. Живи, покуда снова к нам не попал. А то, может, и решимся - пойдем ордой на твой Хорлов.

Взрыв хриплого смеха огласил юрту. По выраженью плоских лиц понял царевич: не угроза это - злая пьяная шутка - и потому счел возможным тоже хохотнуть. Затем удалился в отведенную ему юрту, лег и лежал недвижимо, покуда силы не начали возвращаться в бренное тело.

Наутро проснулся он с привкусом кислого молока во рту, что сразу напомнило ему о застолье ильхана. Снаружи еще клубилась желтовато-серая дымка, предвещающая рассвет, однако лагерь был уже на ногах - не иначе снимаются татары с места. Юрты как по волшебству исчезали в маленьких мешках: сперва войлочное покрытие сворачивалось в тугую скатку, затем складывался плетеный каркас. Ивана никто не потревожил в эту ночь - ни владелец юрты, ни стража, ни сны, ни даже расслышанный сквозь дрему топот копыт: он лишь приподнял голову, убедился, что вставать еще не пора, и снова заснул.

А конь-то, видно, недаром прискакал, от его топота и пошла в лагере суматоха. Первые отряды уже тянулись на восток - десятками, по татарскому обычаю. Увидал Иван упряжку в две дюжины быков, верно, для того, чтобы тащить юрту на колесах, и начал одеваться с той поспешностью, какую могли позволить занемевшие суставы и шум в голове. Кафтан его был изрезан в клочья либо самим ильханом, либо по его наущенью, а на груде лохмотьев лежал новый, из алого бархата, с опушкою из черно-бурой лисицы, расшитый толстой, но мягкой на ощупь золотою нитью.

В новом облачении выскочил Иван из юрты, как раз когда быки стронули ее с места, и принялся с любопытством наблюдать за неуклюжими движеньями. Да так засмотрелся, что не заметил, как подвели ему коня.

Подвел тот самый десятник-багатур, что захватил его вчера в полон. Плоское лицо ничего не выражало, но в глазах-щелках горела ненависть: мало того, что отпускают пленника без выкупа, хоть бы проклятьем наградили в дорогу! Иван попросту улыбнулся, когда тот швырнул ему поводья.

– Как на Хорлов приду,- не отказал себе татарин в удовольствии напутствовать Ивана,- сам тебя на кол посажу.- Развернул коня и умчался, вздымая пыль.

Но более никто в лагере татар не удостоил его и взглядом. Мангую Темира что-то не видать. Небось уже скачет по степи да молит своего бога, чтоб конский галоп отдавался потише в отяжелевшей голове.

Иван-царевич стоял и глядел до тех пор, пока не разобрали все юрты и последний отряд всадников не устремился навстречу восходу. Затем трижды перекрестился и прочел благодарственную молитву по случаю счастливого избавленья. Стреножив Бурку, дабы не ускакал без седока, порылся Иван в седельном мешке, нашел скатку с постелью и завалился спать на смятой траве.

Проснулся он, когда совсем уж рассвело, и почувствовал, что на свежем воздухе лучше отдохнул, чем за всю ночь в душной юрте. До завтра он решил не продолжать путь: соседство татар его не устраивало, пусть подальше отъедут. Какой бы приказ ни привез им ночной вершник, он не желает участвовать в его исполнении. Однако день безделья - пропащий день, а их у него не так уж много осталось. Еще год назад он и думать не думал, что время станет его подпирать. А теперь прозрел, особливо после недавнего приключенья: покуда не предоставит он хорловскому престолу законного наследника, нету у него в запасе лишних дней.