Он указывает на диваны цвета шампанского рядом с примерочными.

Когда он исчезает, я изо всех сил стараюсь сосредоточиться на Роуз, даже если мое сердце хочет выпрыгнуть из тела.

— Итак, я пришла сюда, чтобы извиниться, и у меня была запланирована целая речь, но теперь, когда я здесь, я как бы забыла о ней. Это как в тот раз, когда я играла чайник в спектакле «Алиса в стране чудес» в пятом классе. У меня было всего две реплики, но я все равно умудрилась их забыть. Ты помнишь это? Мне кажется, школьные спектакли созданы для того, чтобы смущать маленьких детей, — я сморщилась и покачала головой. — Я несу чушь. Прости.

— Просто сделай вдох и сбавь обороты, — наставляет она своим ледяным голосом, но ее смягчившееся лицо говорит о другом.

Верно. Я перегруппировываюсь и снова встречаюсь с ее желто-зелеными глазами, смертельно ядовитыми, которых я избегала на протяжении многих недель. Волна эмоций разом захлестывает меня.

— Я скучаю по тебе, — пролепетала я, заливаясь слезами. — Я знаю, что ты никогда не простишь меня. Я была холодна и...

— Ты и должна была быть такой, — огрызается она, делая несколько шагов вперед. Она неуверенно останавливается, нас по-прежнему разделяют триста метров. — То, что произошло, — это полный пиздец.

Я качаю головой.

— Я должна быть счастлива, что люди восхищаются тобой, — захлебываюсь я словами. — Ты моя сестра, и я люблю тебя, — слезы скатываются по моим щекам. — И я должна быть очень, очень счастлива, что тебе не пришлось пережить то, что пережила я, — но в глубине души я желала другого исхода. Это желание причинить боль моей сестре привело к тому, что чувство вины стало слишком сильным, чтобы с ним справиться. Это гложет меня каждый день, уничтожая все хорошее.

Я так и не смогла поговорить с Роуз. Она оправдает мои чувства, сказав, что все в порядке. А я не хочу, чтобы все было в порядке.

— Лили, — решительно говорит она. — СМИ не должны были позорить тебя с самого начала. И раз уж они это сделали, они не должны были относиться ко мне по-другому. Если бы наши роли поменялись местами, я была бы в такой чертовой ярости, что уже ворвалась бы в двадцать новостных агентств и свернула бы им шеи, — она откидывает волосы с плеча. — Не буду тебе врать, я позвонила в семь из них, чтобы поиздеваться, и остановилась только потому, что Коннор сказал мне, что я делаю заголовки еще хуже, — она делает напряженный вдох. — Это неправильно, и знаешь... больше всего на свете я бы хотела, чтобы с тобой обращались как со мной, а со мной — как с тобой.

Мой подбородок дрожит, и она отворачивается от меня, чтобы тоже не начать плакать. Я громко фыркаю, пытаясь остановить потоки слёз.

— Прекрати, — огрызается она, вытирая глаза. — Я не пользуюсь водостойкой тушью.

Я слабо улыбаюсь и подхожу к ней ближе, так что нас разделяет всего несколько метров.

— Мне жаль... — мое лицо искажается еще больше. — Я не хочу, чтобы это нас разлучило. Я не могу тебя потерять. Поэтому мне очень, очень жаль, что я была...

— Человеком, — говорит она мне, наклоняя голову и снова глядя на меня. — Я не могу сказать тебе, сколько раз я желала зла другим людям. Это совершенно нормально, Лили.

— Но ты же моя сестра...

— И что? Я уверена, что желала Коннору упасть на лицо, когда мне было пятнадцать, сломать нос и проиграть на «Модели ООН». Зависть, ревность — я знаю их, наверное, лучше, чем ты, — ещё один шаг. Мы на расстоянии объятий. — И знаешь что, сестренка, ты лучше меня. Я редко испытываю чувство вины из-за этих эмоций, а ты себя за это коришь. Так скажи мне, кто из нас настоящая жестокая сука?

Я бы никогда не променяла Роуз на другую сестру. Ни за что. Я вытираю нос рукой.

— Можно тебя обнять? — спрашиваю я.

Она морщит нос.

— Это теперь так будет?

— Да, — киваю я.

Она вздыхает и ставит коробку на пол.

— Не затягивай с этим.

Я улыбаюсь и обнимаю свою напряженную сестру. Она похлопывает меня по спине, как будто играет в гольф.

Когда мы расходимся, она указывает на три манекена.

— Как ты думаешь, безликий отпугнет детей? — ее глаза блестят при этой мысли.

— Или просто заставит их плакать в твоем магазине.

Теперь она гримасничает.

— Хотела бы я иметь снаружи табличку с надписью: Никаких колясок. Никаких младенцев. Никаких собак весом более 2,5 кг.

— А как насчет кошек?

— Если вы взяли с собой в магазин кошку, у вас серьезная проблема, — говорит она, а затем еще раз оценивает манекены. — Но ты права. Безликий — жуткий.

Я потираю залитые слезами щеки.

— Ты действительно приняла меня за Поппи? — спрашиваю я. Роуз — мой основной канал связи в семейных делах. Наше молчание выбило меня из колеи и загнало в черную дыру, и я беспокоюсь, что теперь, когда я выползаю наружу, все изменится.