Шейн поднимает взгляд, чтобы посмотреть на него.

— Что значит зачем?

Колтон долго и пристально смотрит на него, и меня сводит с ума, что я недостаточно близко, чтобы видеть, как между ними происходит обмен невысказанными словами.

— Чтобы выглядеть круто? Произвести впечатление на девушку? Заглушить боль от потери своей мамы? Ты не обязан говорить мне, Шейн, но ответ очень важен. На него ты должен ответить сам. — Вижу, как голова Шейна склоняется ниже и с беспокойством втягиваю воздух. Шейн передвигается и, как Колтон, прислоняется к стене, скрестив вытянутые ноги на постели, а руки на груди, лицо направлено к потолку. Видеть их вместе — бесценно, и я знаю, это один из тех моментов, который навсегда останется в моей памяти.

Колтон выдыхает, и когда начинает говорить, его голос настолько тихий, что я напрягаюсь, чтобы расслышать.

— Когда я был маленьким, со мной случилось кое-что плохое. Очень плохое дерьмо. И неважно, что я делал, или насколько я был хорош, или как сильно я старался… ничто не имело значения… ничто не могло это остановить. Никто мне не мог помочь. Так что, своим семилетним мозгом я считал это своей виной, и даже спустя столько лет, я все еще так думаю. Но хуже всего было жить с болью и чувством вины. — Он вздыхает, отворачивается от созерцания потолка и ждет, пока Шейн сделает то же самое, чтобы они могли смотреть друг на друга. — Черт, я начал пить, будучи чертовски моложе тебя, Шейн… и я пил, потому что мне было чертовски больно. И после нескольких глупых фокусов и ситуаций, из которых мне посчастливилось выбраться, мой отец усадил меня и задал тот же вопрос, который я только что задал тебе. Сказал то же самое, что и я тебе. Но затем он спросил: «Зачем пить, чтобы заглушить боль, ведь боль — это чувство, а чувство — это жизнь, а разве не хорошо быть живым?» — Колтон качает головой. — И знаешь, что? Иногда я думал, что это чушь собачья, что я никогда не смогу провести ни одного дня, не думая об этом, не страдая от этого, не чувствуя себя виноватым… и черт, в те дни… Мне хотелось выпить. В пятнадцать лет, Шейн, мне хотелось выпить, чтобы справиться с этим… но мой отец усадил меня и повторил эти слова. И знаешь, что? Он был прав. Это заняло время. Уйму времени. И это никогда, никогда не пройдет… но я так рад, что предпочел чувства оцепенению. Я очень рад, что выбрал жизнь вместо смерти.

Не осознаю, что по моим щекам катятся слезы, как и у Шейна, пока Колтон не протягивает руку и не обнимает его за шею и не притягивает к себе. Он дает ему быстрое, но суровое мужское объятие, заставляющее тело Шейна содрогнуться от всхлипа. Колтон прижимается нехарактерным для него поцелуем к макушке Шейна и снова бормочет:

— Помни, боль — это чувство, а чувство — это жизнь, а разве не хорошо быть живым?

Мое сердце подкатывает к горлу, дыхание прерывается, и любая возможность, что я когда-либо смогу уйти от этого прекрасного бедового мужчины, полностью пропадает, раз и навсегда.

Поврежденный мужчина помогает сломленному ребенку.

Он выпускает Шейна из объятий, и я сразу же чувствую, что им обоим неловко показывать свои эмоции. Колтон спрыгивает с кровати и смеется, снова предлагая Шейну пиво, а тот отталкивает его. Он забирает пакет с остальными банками и направляется к двери, но поворачивается.

— Эй, Шейн? Ты воняешь, чувак. Прими душ и переоденься, нам еще бейсбол нужно посмотреть.

Колтон выходит из двери и останавливается, смотрит на меня, видя слезы, украшающие мои щеки, в его глазах столько эмоций. Говорю единственное, на что способна.

— Спасибо, — произношу я. Он кивает, будто не доверяет самому себе, и идет по коридору.

Колтон

— Теперь они на тебе, Джекс? — спрашиваю я, наблюдая, как Скутер покупает в закусочной какую-то сладкую хрень на деньги, которые я ему дал. Шейн отказался. У засранца все еще зеленое лицо. Ему не следует ничего есть некоторое время, если не хочет, чтобы всё это вышло обратно.

Ах, эти сладкие воспоминания о тех временах, когда я был подростком и зажигал как чертова Рождественская елка. Не могу не посочувствовать ему, но, черт меня дери, если мне не смешно смотреть на этот обряд посвящения.

Джекс поправляет бейсболку, опускает биту и подходит ко мне.

— Да, на мне. — Он протягивает мне ладонь, и мы пожимаем друг другу руки. — Спасибо за… — он кивает подбородком в сторону Шейна.

— Без проблем. — Смеюсь я. — Его первый опыт общения с гребаной бутылкой не сравнится с моим, но я поговорил с ним.

— Спасибо. Рай передумала? Она не придет?

— Нет, — качаю головой, наблюдая за тем, как во время тренировки Рикки размахивается и выбивает мяч за пределы поля. Издаю свист, давая знать, что я его видел, он смотрит на меня и на его лице появляется самая чертовски милая ухмылка. Я знаю лучше, чем кто-либо, что признательность в любой форме проходит долгий гребаный путь. — Она передумала. Полагаю, у Зандера было тяжелое утро, поэтому она не хотела, чтобы он разгуливал перед носом у прессы. Поэтому мальчиков привез я, надеясь, что они последуют за мной.

Гребаные стервятники. Смотрю на стоянку, где припаркован Range Rover и вижу, что все они находятся там, их камеры висят на шеях, вытянутые объективы нацелены на меня; надеются поймать удачный кадр… будь я проклят, если знаю, какой именно, на детской-то игре малой Лиги. Но, черт возьми, они сохраняют дистанцию и не накидываются на меня, когда я с детьми, и это меня немного шокирует. С каких это пор у них появились чертовы манеры? Не то что бы я собирался делать что-то захватывающее за трибунами и плодить еще больше голословно мне приписанных, черт дери, незаконнорожденных детей. — Как бы то ни было… — я пожимаю плечами, — …похоже, это сработало.

Джекс смеется, глядя на толпу на стоянке.

— Думаешь? Безумие, чувак, жить с этим все время. Можно ли когда-нибудь к такому привыкнуть?

— Может ли машина ездить без колес? — самый глупый вопрос на свете, но это Джекс. Чувак классный. Присматривает за Рай.

— Верно, — кивнув, говорит он.

Мы с ним немного болтаем, прежде чем я отхожу, чтобы предоставить паразитам возле моей машины фотографии крупным планом, которые принесут им немного денег. Надеюсь, это будет держать их на расстоянии еще один чертов день.