Назовите меня тряпкой, но клянусь Богом, она — единственный воздух, которым я могу дышать. Будь я проклят, если она не все, что мне нужно, и чего я не заслуживаю.

Ее руки теребят сотовый телефон, моя счастливая футболка свисает с ее плеч, и я вижу тревогу в ее глазах, когда они порхают по кому угодно, кроме меня.

Дыши, Донаван. Дыши, твою мать. Она никуда не уходила. Она все еще здесь. Нейтрализатор кислоты, пожирающей мою душу.

Ее глаза, наконец, останавливаются на мне. Все, что я вижу — это мое будущее, мое спасение, мой единственный шанс на искупление. Но ее глаза? Черт, они мерцают такими противоречивыми эмоциями: облегчением, оптимизмом, тревогой, страхом и еще много чем неизвестным.

И я фокусируюсь на этой неизвестности.

Невысказанные слова, говорят мне, что все это разрывает ее на части. Что с моей стороны нечестно заставлять ее снова проходить через это. Но гонки — это моя жизнь. То, что мне нужно так же сильно, как воздух, которым я дышу — иронично, учитывая, что она мой гребаный воздух — но это единственный способ выжить и убежать от демонов, преследующих меня. От черной тины, просачивающейся в каждое отверстие моей души, чтобы быть уверенной, что она никогда не будет искоренена. Я не могу быть эгоистом и просить ее оставаться рядом со мной, когда все, чего мне хочется, это быть самым эгоцентричным ублюдком на земле.

Заставить ее уйти, но умолять остаться.

Но как я могу отпустить ее, когда она владеет каждой частицей меня?

Я с радостью задохнусь, чтобы она могла свободно дышать. Без забот. Без постоянного гребаного страха.

Впервые в жизни поступить бескорыстно, когда всю свою жизнь я действовал только ради собственной выгоды.

Я должен был сказать ей — преодолеть чертов страх, поглощающий мою душу — но не мог… и теперь она не знает.

…я Человек-Паучу тебя…

Слова кричат в моей голове, но застревают в горле. Слова, которые, не знаю, буду ли я когда-нибудь достаточно исцелен, чтобы сказать.

Она лишила меня этого много лет назад.

И теперь мне придется за это заплатить.

Упустив свой единственный шанс.

А затем я слышу ее всхлипы. Слышу неверие и мучения в этом странном звуке, ее плечи трясутся, а тело оседает.

И я знаю, то чего хочу я и что лучше для нее — это две совершенно разные вещи.

Рыдания вырываются из ниоткуда при виде его, живого и в полном сознании. Мой сломленный мужчина — это самое прекрасное зрелище, которое я когда-либо видела.

Сердце бьется еще сильнее, если это вообще возможно. И мы просто смотрим, как шум и волнение в комнате стихают, все делают шаг назад и молча наблюдают за нашими взглядами.

Тем не менее, мои ноги застывают на месте, пытаюсь прочитать эмоции, быстро вспыхивающие в глазах Колтона. Кажется, он извиняется и в них видна какая-то неопределенность, но есть также и скрытая эмоция, которую я не могу определить, которая беспокойством гложет его сознание.

Мимо меня, задев плечо, проносится медсестра, и прерывает наш с Колтоном зрительный контакт. Она подносит соломинку из чашки с водой к его рту, и он жадно вытягивает ее всю до остатка.

— Как же нам хочется пить, да? — поддразнивает она, прежде чем добавить: — Я принесу тебе еще, но прежде чем накачивать тебя водой, давай убедимся, что эта порция в тебе останется, хорошо?

Стараюсь угомонить свои всхлипы, задержав дыхание, но не могу успокоить тревогу. Чувствую, как рука Квинлан обнимает меня за плечо, она шмыгает носом, но я даже не замечаю ее. Не могу сосредоточиться ни на чем, кроме затуманенного слезами зрелища передо мной.

Медсестра берет у доктора Айронса карту и уходит. Я все еще не двигаюсь с места. Не могу. Просто смотрю на Колтона, пока доктор Айронс осматривает его: проверяет реакцию зрачков, рефлексы, силу его хватки, когда он сжимает руку. Замечаю, что он просит Колтона еще пару раз сжать правую руку, и вижу проблеск паники, мерцающий на лице Колтона. Не могу отвести глаз. Провожу взглядом по каждому сантиметру его тела, боясь упустить хоть что — то в эти первые мгновения.

— Ну, кажется, все в порядке, — говорит доктор Айронс, осмотрев его еще раз. — Как ты себя чувствуешь, Колтон?

Наблюдаю, как он сглатывает, и его глаза закрываются, прежде чем он снова их открывает. Делаю шаг вперед, желая помочь снять боль. Он оглядывает всех в комнате, пока пытается обрести голос.

— Голова. Болит, — хрипит он. — Рука? — он опускает взгляд на правую руку, а затем снова ее поднимает, в его глазах видна растерянность. — Случилось? Как долго?

Доктор Айронс садится рядом с ним на край кровати и начинает объяснять, что произошло, как прошла операция и сколько времени он находился в коме.