Ох уж эта метасеквойя. Тогда она вообще впервые узнала о существовании этого дерева. Перед эфиром она целый час читала и перечитывала текст вслух, от напряжения по спине бежали холодные капельки пота. Когда подали знак к началу, от волнения она почти не слышала, как и что говорит. А отключая микрофон, уже знала про себя, что придется оставить университетское радио. Произношение метасеквойи не вызвало особых трудностей. И ответственный продюсер даже похвалил за хорошую работу. Но сердце подсказывало ей: что-то здесь не так. И откуда только взялись у нее эти сомнения? Неужели она почувствовала презрение к самой себе за то, что без единой запинки, как ни в чем не бывало произнесла имя Пак Чонхи? Имя человека, что покалечил и свел в могилу ее отца? Нет. Просто ей представилось, как чужеродные слова типа «метасеквойи», произношение которых она отрабатывала битый час и даже больше, разнеслись эхом по длинной-предлинной аллее кампуса, а также по вестибюлю и комнате отдыха студенческого клуба. И она подумала: мои слова, мой голос, мой язык… я не хочу, чтобы они рассеивались в пустоте!

Юной девчонкой во мраке она пыталась обнаружить Мироздание. Сольно исполняла католический гимн «Мария» про ту, которая самоотверженно облеклась во тьму ради света. Пак Чонхи – имя, из-за которого ее отец подвергся пыткам, семья погрузилась во мрак, а она сделалась несчастной. Ей не хотелось, чтобы произносимые ею слова, в том числе и «метасеквойя», которую еще в бытность Пак Чонхи использовали в проектах по озеленению, бесследно растворялись в воздухе университетского городка. Она не могла вынести и того, что ей приходится своими собственными устами воспевать имя этой личности и отзвуки ее голоса, разлетаясь, какое-то время будут кружить по Мирозданию.

Ее решение было внезапным, но бесповоротным.

Узнав о ее желании уйти с радио, несколько старшекурсниц вознамерились ее отговорить. Однако, пообещав встретиться с ними спустя несколько дней и выслушать их доводы, она, когда этот день настал, так и не смогла себя пересилить. Забежав раньше назначенного часа в кофейню, где они договорились все обсудить, она оставила записку и ушла.

Я не пришла, потому что вы не поймете.

А при встрече я не смогу выразить это словами.

Знаю, что звучит глупо и нелепо, но ничего не могу с собой поделать…

Потому как жажду чего-то вечного…

Загадочное «вечное» служило замечательным прикрытием для нее, постоянно страдающей от безденежья.

А еще был один старшекурсник. С ее кафедры. Худощавый, с четкими линиями на бледном лице и глубоко посаженными ясными глазами. Когда она впервые увидела его, мелькнула мысль, что он похож на дорогого ее сердцу семинариста из церкви. При встрече с ней он всегда широко улыбался. И она порой даже спрашивала про себя: неужели она ему нравится? Однажды, после того как они пропустили по стаканчику и шагали к автобусной остановке, этот парень вдруг устремил взор к небу и пробормотал: «Гегель убеждал не отчаиваться даже тогда, когда на отчаянье уже нет моральных сил…» Кажется, именно тогда он проник в ее сердце. Вместе с Гегелем и его напутствием не отчаиваться в самом отчаянном бессилии.

– Вам нравится Гегель? – спросила она.

– Не то чтобы он мне нравился – просто я ему благодарен.

– За что?

– Ну, хотя бы за его совет не терять зря времени.

Холодная рассудительность и даже некая заносчивость юноши подкупили ее. Правда, позднее она обнаружила, что та фраза принадлежит вовсе не Гегелю, а поэту Чон Хёнджону. Они частенько виделись. Иногда он угощал ее обедом. Чувствуя, что должна хоть чем-то отплатить, однажды она подарила ему свой перевод стихотворения Гёльдерлина, записав его на листке бумаги рядом с оригинальным текстом. А в ответ услышала:

– Да ну, брось, лучше бы стала моей девушкой…

Как бы она отреагировала на его слова сейчас? Рассердилась и, быть может, даже обвинила бы его в сексуальном домогательстве? Пожалуй… Хотя нет, сейчас она просто не совершила бы подобной глупости.

– Стихи Гёльдерлина упоминаются в эссе Антона Шнака «Вещи, которые нас огорчают» из нашего учебника, вот я и выбрала их, – сказала она, хотя объяснений он не просил.

– Печальная история. Поэт мрачной эпохи. Мудрец, провозгласивший, что земная мера уже исчерпана… Человек, окончивший духовную семинарию, но отказавшийся стать священником. Чтобы заработать на жизнь, Гёльдерлин устроился гувернером в зажиточную семью во Франкфурте, где безнадежно влюбился в хозяйку дома. Разумеется, эта роковая любовь потерпела полный крах, и с тех пор его рассудок… – Молодой человек покрутил пальцем у виска.

Выражения «окончивший духовную семинарию», «отказавшийся стать священником», «безнадежно влюбляется», «роковая любовь», словно острыми шипами, пронзали ее сердце насквозь.

– А последние сорок лет жизни он прозябал в жилище, называемом башней, а может, это и на самом деле была башня?

– Сорок лет?

– Ага.

Она закрыла лицо руками, готовая разрыдаться.

– Ты чего? – спросил он.

– Просто это так ужасно… И дело даже не в башне, просто как… как можно жить так целых сорок лет?!

– М-да, веселого мало… Есть свидетельства, что у Гёльдерлина каждый день случались припадки безумия… Кричал и заходился в рыданиях. Знаешь ведь, что название книги Луизе Ринзер «Середина жизни», которую мы читали на лекциях, взято из одноименного стихотворения Гёльдерлина? Точно так же, как и «По ком звонит колокол» Хемингуэя – это заголовок произведения Джона Донна. Хочешь послушать? Это последняя строфа стихотворения «Середина жизни».