Шрифт:
– Сорванцов вроде тебя, Роза, не посадят на борт летающей тарелки. Так что подобного не случится, а иначе во вселенной наступит полная неразбериха.
Слова о том, что он уехал в Америку с любимой женщиной, окончательно лишили покоя. Будто и правда некто на летающей тарелке прилетел с заявлением: «Я твой внук!» Будто появился «он из прошлого» и привел в полное смятение «ее настоящую». Шла ли она по улице или по сумрачному коридору университета – ни с того ни с сего вдруг начинало щемить в груди, мысли путались в голове. В те дни все валилось у нее из рук – жизнь напоминала песчаную дюну, что, осыпаясь песчинка за песчинкой, не оставляла после себя и следа. Ноги, куда бы ни ступали, проваливались в пустоту, не находя опоры. И неотступным лейтмотивом звучали в ушах те слова: «Он тайно встречался с той учительницей воскресной школы, и, в конце концов поженившись, они уехали в…»
Ей самой не верилось. Не верилось, что женщина, за плечами которой и давнишний развод, и несколько серьезных увлечений, которой скоро предстоит стать бабушкой, в тщетной попытке стряхнуть с себя эти навязчивые мысли несколько дней подряд мучительно барахталась, будто тонущее в открытом море судно, затягиваемое в воронку. И вот, видимо, когда подвернулся случай полететь в Америку, она решилась: «Хочу встретиться! И спросить, что все это означало… Зачем он говорил мне все те слова?»
8
Поток посетителей не прерывался, в коридорах и на лестницах музея было полно народу.
– Давай сюда. Сначала осмотрим выставку динозавров, потом полюбуемся на животный и растительный мир Северной Америки, затем – тропический отдел, а напоследок заглянем в орнитологический зал. А позже двинемся в Мемориальный парк 11 сентября и в Хайленд, если останется время.
Он словно бы куда-то торопился. В некотором замешательстве она сначала было последовала за ним к лестнице, но вдруг замедлила шаг, окликнув:
– Послушай!
Когда же будет уместно задать вопрос, мучивший ее все эти сорок лет? – в этот момент подумала она.
– Может, не стоит нам так спешить?
Он обеспокоенно оглянулся.
– Ой! Ты, наверно, притомилась. А я тут напланировал выше крыши…
– Да нет, просто я немного запыхалась.
После минутного раздумья он пробормотал, как бы обращаясь к самому себе:
– Прости. Похоже, я думаю лишь о себе, не считаясь с другими…
Это прозвучало довольно странно. Будто бы остались недоговоренными слова «как говорит моя мама… и жена». Среди ее знакомых было много таких мужчин. Внезапно он показался ей совершеннейшим глупцом. Стоило ли им вообще встречаться? Какой смысл спрашивать о причинах поступка сорокалетней давности? И снова, как это нередко случалось с ней в ответственные моменты жизни, захотелось удрать. Меж тем она сделала еще одну запись в своем сердечном блокноте:
1. Бормочет, как человек, живущий в одиночестве.
2. Слышит упреки, что ему на всех наплевать. Возможно, от жены или же от матери.
– Как тебе Ки-Уэст? Скажи, красота? – снова заговорил он, резво взбираясь по лестнице.
Она порядком запыхалась.
– В день приезда шел дождь и дул ветер. М-м-м… Время в дороге растянулось до бесконечности, мне казалось, я еду на край света…
– Точно, по пути туда возникает подобное ощущение. И все-таки впечатляющее зрелище, скажи? На закат удалось полюбоваться?
– Удалось. На следующий день, к вечеру, погода прояснилась. Мы сели на корабль и плыли минут тридцать. Из-за ветра судно сильно качало, но закат был чудесный. Точно в море вылили нефть и подожгли ее. Цвет напоминал свежевыжатый апельсиновый сок, смешанный с капелькой майонеза.
– Свежевыжатый апельсиновый сок, смешанный с капелькой майонеза! – просияв улыбкой, эхом повторил он.
Похоже, это сравнение его позабавило. Неужели он все позабыл? В голове пронеслось давнее воспоминание. В прошлом ему нравились ее такие несколько несуразные выражения. Мать за них постоянно ругала, а вот в его обращенном на нее взгляде явно чередовались восхищение плененного очарованием мужчины и смущение от мысли, а следует ли поддаваться этому очарованию. Она видела это и знала: рано или поздно восхищение непременно одержит победу над смущением.
В старших классах, думая о нем, она каждый день писала письма. Обычно эти послания хранились в ее дневнике и раз в семь или десять дней она выбирала из них одно и отправляла ему. Ее любовь была чем-то, что не должно быть обнаружено, но вместе с тем о ней должны были догадаться хотя бы смутно.
С моего последнего письма прошла уж неделя. Надеюсь, Вы здоровы? Ответа не было, и я волновалась. В прошлый мой визит в семинарию в Хехва-доне мне показалось, Вас беспокоит кашель, поэтому я немного переживала.
Дни холодные. Ночной мрак настигает так же молниеносно, как защелкиваются наручники, а значит, зима бесповоротно вступила в свои права. В последнее время я нарочно выхожу из автобуса на пару остановок раньше, чтобы пройтись лишних десять минут пешком до дома и полюбоваться на закат, что алеет за нашими домами. Меня пугает приход бесцветно-серой поры, когда с наступлением Адвента даже пожухлая листва сойдет на нет, а городские многоэтажки окончательно поблекнут. Единственное, что помогает смириться и пережить тоскливую зиму, – это закат. Закат, что с пугающей скоростью разливается за мрачными силуэтами многоэтажных коробок, больше напоминающих сухари из черного хлеба. Закат цвета апельсинового сока, в который словно бы подмешали добрую порцию майонеза и хорошенько взболтали. Лишь благодаря краскам этого самого заката я могу пережить долгую зиму.