А покой все не наступал, и постепенно усталость и исступление пришли на смену восторженной страсти: так продолжает смеяться тот, кого вот-вот защекочут до смерти. И Нечай хохотал теперь тонко и визгливо, и от собственного смеха ему становилось не по себе, а из глаз бежали настоящие слезы: горькие, мучительные, безнадежные.

– Пей, мерзавец! – кто-то снова совал ему под нос кружку с телячьей кровью, и Нечай пил, захлебывался и кашлял прямо в кружку, отчего кровь летела во все стороны.

И Машкины ласки снова бросили его в котел бесстыжего, изматывающего наслаждения, но теперь оно походило на сани, летящие по льду реки – все быстрей и быстрей, и кажется, что кони сейчас взлетят в небо, и копыта бьют по воздуху, а не по льду, и полозья отрываются от земли, и это не сани вовсе, а ковер-самолет, только Нечай не седок ничуть, а конь, которому надо поднять сани в небо. Еще, еще, еще… Тяжело дыша, сжимая кулаки, напрягая все тело, выдавливая стоны… Но как же это было невозможно хорошо! И пот лился ручьями, и все дрожало внутри, как пружина, и жилы натянулись, словно тетива, а потом пружина сорвалась, тетива лопнула с дребезжанием, и снизу в голову пошел свет. Слепящий свет и тонкий звон.

Проснулся Нечай на лавке в Машкином домике, словно вынырнул из забытья. По глазам резанул свет, в голове шумело, как с похмелья, и от привкуса во рту к горлу тут же подкатила дурнота.

Машка расчесывала мокрые волосы, сидя перед зеркалом. Лицо ее, усталое и умиротворенное, приобрело восковую бледность – исчез румянец, разгладились мелкие морщинки вокруг глаз, чуть опустились уголки красивого красного рта. На миг Нечаю показалось, что перед ним покойница, и от этой мысли желудок сжался в комок: он вскочил, пинком распахнув дверь, и его вырвало, едва он успел перегнуться через перила крыльца, нащупав их в полной темноте. От вкуса и запаха прокисшей крови стало еще хуже: его выворачивало наизнанку снова и снова, пока Машка не сжалилась над ним и не принесла холодной воды.

– Есть тут бочка? – прохрипел Нечай, когда вода в кринке кончилась.

– Всю выпьешь? – усмехнулась Машка.

– Умоюсь, дура! – рыкнул на нее Нечай.

– Под крышей стоит, слева.

Он шатаясь спустился с крыльца, прошел по стенке до угла домика и наткнулся-таки на бочку с водой, покрытой сверху толстой коркой льда, несмотря на плотную крышку. Лед он проломил кулаком, долго плескал ледяную воду в лицо, выбрасывая лед под ноги, потом макнул голову в бочку, но и это не помогло. Нечай скинул рубаху, намочил и растер ею грудь и плечи. От рубахи пахло кровью, рвотой и чем-то еще: неприятно, затхло. И сам собой вспомнился гнилой дубовый гроб, в котором лежала Машка, когда Нечай залезал на нее сверху.

Его вырвало еще пару раз, и в бочку захотелось запрыгнуть целиком. И долго скрести тело шершавым камнем, которым Мишата шлифует свои кадушки. Отодрать все это дерьмо вместе с кожей.

– Ну че? Умылся? – спросила Машка с крыльца, – там суженая твоя проснулась.

– Какая суженая? – не понял Нечай.

– Невеста твоя, Дарена.

– А… – вздохнул он понимающе, и лишь потом сообразил, о чем Машка только что сказала. Невеста? Суженая? Вот черт возьми… Когда успел-то?

– Она тож этого дурмана надышалась, потому и уснула. Я-то боялась – она ночью через лес в Рядок побежит… С непривычки на всех по-разному действует, – задумчиво сказала Машка и ушла в дом.

Нечая вдруг охватил озноб, он почувствовал себя разбитым, усталым и несчастным. В памяти постепенно прорисовывалась прошедшая ночь: Кондрашка, его горячий сбитень, Дарена, перевернутое распятие, лик нечистого на черном полотне, копна густых волос на полу и вывернутая назад голова девки, и ее распахнутые от ужаса глаза…

– Ну куда? Куда? – раздался Машкин крик из домика, вслед за ним дверь распахнулась, роняя на крыльцо желтый свет, и оттуда выскочила Дарена – лохматая и полуодетая.

– Домой! – взвизгнула она.

– Оденься сперва, причешись! Куда в таком виде? Людей пугать? Скоро светать станет!

Нечай молча поймал ее на нижней ступеньке.

– Правда, оденься, что ли… Отведу я тебя домой…

Дарена закинула руки ему на шею и прижалась к нему всем телом, мелко дрожа.

– Да отцепись, – проворчал он, – все уже хорошо…

– Ты холодный какой… – всхлипнула она.

– Отцепись, сказал… Холодно мне, вот и холодный. Пошли одеваться.

Собиралась Дарена гораздо дольше Нечая: только спутанные волосы Машка расчесывала ей с полчаса, заплетая в косу. Заплетала и шептала потихоньку:

– Всякому рожоному человеку облака не открыть – не отпереть, частых звезд не оббивать – не ощупати, утренней зари топором не пересечь, млада месяца не оттолкнуть – так и рабу Божью Дарью никому не испортить, не изурочить, век по веку отныне и до веку… Небо – ключ, земля – замок…

Нечай, прислушавшись, опустил руки и сел на лавку: с этим заговором Полева заплетала косы дочерям. Наверное, и Машке мать заплетала косу, шепча те же слова… Невеста Диавола, черт ее возьми, сама-то понимает, что говорит? До веку не испортить… А вчера что делала?