— Он боялся. Понимал, что его найдут.

— Вас выследили.

— Никто меня не выслеживал! — она будто отвергала клевету. — В этом не было нужды. Думаю, им с самого начала было известно, где он.

— И теперь известно?

Она не ответила. Мы оба услышали шаги, стихшие за дверью. Она махнула рукой, веля мне отойти в сторону, снова перевела взгляд в зеркало и стала ждать, когда дверь откроется. С того места, где я теперь стоял, увидеть лицо заглянувшего в гримерку человека я не смог, но голос узнал. «Тебя уже ждут, — произнес он, — хватит прохлаждаться». Голос звучал властно и вульгарно, и я представил себе эту картину: маленькие звериные глазки, толстые губы, расползающиеся широкой расщелиной. Потом дверь захлопнулась. Когда стихли удалявшиеся шаги, я собрался вернуться на прежнее место, но она пресекла мое намерение, приложив к губам палец. Страх, как осознание близкой беды, леденил, сгущал прозрачную синеву ее глаз, делая ее более уязвимой и вялой. Поддельная Ребека Осорио оказалась более юной, но менее сильной, чем настоящая, и каким-то таинственным образом была соткана из страстного желания и ужаса, и все что угодно — слово или тихий стук в дверь — могло ее уничтожить, отправить в небытие, как свет погасшей рампы.

— Пора уходить.

Она произнесла это так, словно меня там не было.

— Вы будете петь еще раз?

— Нет, — она повернулась спиной, и я увидел, как распахнулись полы халата — на миг она оголилась. — Петь я не должна.

Я не смотрел на нее, пока она одевалась. Слушал шелест скользящей по коже ткани, на долю секунды вдохнул тайный запах ее тела, более глубокий, чем аромат ее духов. Могло ведь быть и так, что нечто, показавшееся мне в ней незнакомым, было частью Ребеки Осорио, представить себе которую в прежние времена я не осмелился или же предпочел не знать, что она существует: ведь стыдливость и соблюдение приличий могли оказаться не впитанными от века священными убеждениями, а приличным способом скрыть трусость.

— Чем вы там заняты? — спросила девушка. В голосе ее прозвучала насмешка. Я поднял глаза — она с трудом застегивала молнию на темно-синем платье.

— Стараюсь на вас не смотреть.

— Так вы же заплатили как раз за то, чтобы смотреть.

Было похоже, что теперь, одетая и накрашенная, она избавилась от страха.

На это я ничего не ответил. Она добавила на скулы розовых румян и быстрыми движениями подправила длинные волосы. Пальцы с ярко-красными ногтями двигались в точности как пальцы Ребеки Осорио, что летали над высокой клавиатурой пишущей машинки.

— А вы не выходите, — сказала она, выглядывая в коридор, где никого не было. — Подождите, сначала уйду я.

Она уже выходила, когда я схватил ее за руку. Запястье оказалось неожиданно тонким. Стоило мне коснуться ее руки, как вся воля к сопротивлению испарилась. Она остановилась, подняв на меня глаза и приоткрыв губы, словно лишившись вдруг собственной воли, с отчаянием лунатика. Я протянул ей паспорт Андраде, раскрыв страницу с фото. Испуганное лицо, бледные небритые щеки, как на полицейской учетной карточке.

— Можете убедиться, что я вам не лгу, — сказал я. — Если хотите его спасти, помогите его найти.

— А кто даст мне гарантию, что это не подстава? — Она пыталась освободиться, вырваться из моей руки. — Я не знаю, кто вы.

Я отпустил ее, сообразив, что слишком сильно сжал руку — ей было больно. Потом я закрыл дверь, и Ребека оперлась о нее, словно опасаясь, что я ее ударю. С такого близкого расстояния глаза ее казались бездонной пропастью. Я видел в них двойное изображение своего лица — маленькое и выпуклое, затерянное в чужом сознании, которое недоступно мне в этот миг и, возможно, не покорится никогда.

— Если вы меня сейчас не отпустите, за мной придут.

— Я буду ждать вас здесь.

— В эту ночь я уже не вернусь.

— Скажите, где я могу вас подождать. Не скажете — пойду за вами, — произнося эти слова, я сам ощутил в них вновь обретенное преимущество — решимость и жестокость.

— Но я могу вас обмануть.

— Если Андраде что-то для вас значит, вы этого не сделаете. Его паспорт и деньги у меня.

— Так отдайте их мне.

— Я выполняю приказ. И не имею права передать их никому, кроме как ему, лично в руки.

Она метнулась к туалетному столику и принялась шарить в ящиках. Послышалось звяканье, потом на ее ладони блеснула связка ключей. Я взял их и стал ждать, пока она допишет адрес на клочке бумаги карандашом для глаз, послюнив кончик.

— До ареста он жил здесь, — сказала она, решительным жестом схватив сумочку. — Мы там несколько раз встречались. Район новостроек. От центра далеко, не каждый таксист знает, как доехать. Но я там написала название ближайшей станции метро. Для ориентации. И запаситесь терпением. Я могу сильно задержаться.

— Я дождусь, — сказал я, хотя она уже вышла, оставив за собой легкий аромат духов.

Когда я вернулся в зал, занавес на сцене был задернут, а за опустевшими столиками оставались только редкие пропойцы: головы их клонились над декольте и белыми грудями немногих женщин, отупевших от усталости и сонных. Полумрак был изгнан ровным желтоватым светом, и это недвусмысленно давало понять, что ночь в клубе «Табу» закончена. Теперь на всем здесь — на лицах и на предметах — лежала глубокая печать банальности и поражения. Сидя у барной стойки, мужчина с кривой спиной управлялся с громоздким кассовым аппаратом. Напрасно я уповал на то, что он меня не заметит. С трудом преодолевая беспорядочный лес отодвинутых от столиков стульев, он заковылял в мою сторону и принялся расхаживать вокруг с видом хозяина, вознамерившегося сопроводить важного гостя до выхода. Слова его казались обильно смоченными слюной: