Выходил я, держа в руке пистолет, но поблизости от магазина никого не было, как, впрочем, и на улицах с низкими заборами и чахлыми акациями, по которым я возвращался к вокзалу. Наступило время, когда последние скорые поезда уже отправились в путь, а эхо повторяемых громкоговорителями объявлений давно затихло. Какое-то время я шел куда глаза глядят, высматривая такси, дрожа от пронизывающего холода, ледяной сырости заброшенного магазина. Обнаружив себя на несколько более широкой улице в белом свете фонарей и при полном отсутствии машин, я увидел впереди покрытый темной зеленью холм с вершиной, увенчанной круглым греческим храмом. Внезапно город предстал другим: более просторным и молчаливым, и чуть более близким, неким священным лесом; с холма повеяло сильным ароматом зелени и влажной земли. Еде-то внизу, за спиной, оставался вокзал, но места, по которым я шагал, принадлежали уже другому миру — далекому и вовсе не необитаемому. И тогда память моя отчетливо и благодарно заявила, что купол передо мной — это обсерватория и что почти тридцать лет прошло с тех пор, как я видел его в последний раз.

Большое черное такси с красной полосой тормознуло рядом со мной. Я все еще намеревался отправиться в аэропорт, даже не забрав из камеры хранения дорожную сумку, но когда таксист спросил, куда ехать, я почему-то на секунду заколебался, глядя на уплывающий вдаль подсвеченный купол на холме. Еле слышно и без долгих размышлений, будто говорил кто-то другой, я попросил отвезти меня в клуб «Табу». Услышав мои слова, таксист резко вывернул руль и послал мне улыбку сообщника в зеркало заднего вида.

Пистолет оттягивал карман плаща, и тяжесть эта, как магнит, по-прежнему влечет меня к Андраде, вынуждая продолжить поиски. На момент выхода из магазина я вовсе не собирался вести преследование и именно поэтому, чтобы сэкономить время, даже не вернулся на вокзал за сумкой, однако я попросту забыл отделаться от пистолета до посадки в такси, и эта совершенно не объяснимая в рамках правил предосторожности оплошность в тот момент показалась мне непостижимо непоправимой, одной из мелких шалостей судьбы, которых ты, как правило, не замечаешь, но они — вместилище фатума, ампула с запечатанной в ней смертоносной субстанцией. Захотелось попросить таксиста остановиться, но я промолчал, и пистолет, фотокарточка и фальшивый паспорт Андраде продолжили колесить со мной по Мадриду.

Все вокруг было как будто подернуто дымкой, пеленой отчуждения и лихорадки, и я смотрел сквозь нее, оказавшись по другую сторону от городских огней и самого времени, словно все уже произошло и единственное, что мне еще оставалось, — плыть по течению и вспоминать. Вероятно, с ним, с Андраде, творилось то же самое, и именно по этой причине он и ушел из магазина за считаные минуты до моего там появления, вовсе не для того, чтобы скрыться или продлевать обман, а чтобы ночь текла предначертанным для нее курсом: моего движения по его следам и его обреченного, не имеющего будущего, одиночества. Глядя на одинокие фигуры мужчин, бредущих по тротуарам с поднятыми воротниками сильно поношенных пиджаков, останавливающихся под фонарями, где удобнее исследовать содержимое мусорных баков, я подумал, что любая из этих теней запросто может оказаться Андраде. Так он и бродит, скорее всего, и бродит часами — потерянный и все потерявший, зажимая подбородком лацканы пиджака в тщетной попытке согреться, опасаясь любого встречного в гражданской одежде и любой проезжающей машины. И остановить это бесконечное хождение по улицам ему никак нельзя, даже если он выглядит подозрительным: человек без документов и, наверное, без денег, небритый, с несомненной печатью жертвенности и честности на лице — той самой, что проступает и на фото, и пребудет на этом лице и после смерти.

Но чего я не знал, так это того, от кого он скрывается: от полиции или от меня? И испытывал потребность выяснить это, и вовсе не для них, не для тех, кто остался в Италии и ждет от меня телефонного звонка с шифровкой, докладом о свершившейся казни, но для себя самого, ради удовлетворения настоятельного стремления к воздаянию и состраданию, воздаянию за то, утрата чего была мне пока неведома, и состраданию к тому, с кем я пока еще не познакомился: возможно, к слабому одинокому человеку с фотокарточки или к раскаявшемуся в содеянном предателю, которому уда-лось-таки улизнуть из-под уже занесенного над ним меча возмездия, или к хладнокровному прохвосту, с равным успехом уходящему от любого преследователя, заметившему, как я подхожу к магазину, и теперь он может сам сидеть у меня на хвосте, в другом такси, в любом из тех автомобилей, чьи горящие фары светят сквозь заднее стекло, чьи фары желтыми стрелами пронзают ночь на проспектах этого города.

Не очень хорошо соображая после долгих часов одиночества и перемещений в пространстве, я не мог взять в толк: продолжаю ли я искать Андраде или нет? Что я, собственно, намерен сделать, когда его найду? Дело в том, что в голове у меня уже беззвучно пульсировало другое имя, и тоже фальшивое — Ребека. Ребека Осорио — сочинительница романов и обманов, которым она неизменно, без малейшего зазрения совести, отдавала предпочтение перед правдой. В романах, сочинением которых она занималась уже несколько лет, и в избранном псевдониме, которым она их подписывала, упор был на преувеличение и пародию, которые я полагал заимствованными из киношных мелодрам, она же приписывала то и другое реальности обыденной жизни. Каждую неделю публиковала она по роману с залихватски закрученными мрачными интригами и испепеляющими любовными страстями. На сочинение каждого уходило у нее два-три вечера: она садилась и отбивала на пишущей машинке текст, не перечитывая готовых страниц, чтобы не умереть от стыда или со смеху. В каждом городе, в любом газетном киоске и на вокзальных прилавках с печатной продукцией, немногочисленные члены некоего тайного ордена имели возможность приобрести романы Ребеки Осорио и обнаружить на их страницах вплетенные в сюжетные перипетии пароли и зашифрованную информацию, передать которую каким-то иным способом возможности не было: имя-ключ, адрес подпольной квартиры, дата и время встречи со связным. Приехав после войны в Мадрид в первый раз, едва сойдя с поезда, я купил роман Ребеки Осорио под названием «Сердце в оковах». В одной из глав этого романа молодой и расчетливый миллионер, Рикардо де Лейва, бродит по улочкам одного из южных кварталов Мадрида в поисках некой белошвейки, которую он вознамерился соблазнить, но в кого он в конце концов все же влюбляется. И вот я, с романом в руках, в точности повторив весь его маршрут, нахожу кинотеатр, где у героя назначено свидание с девушкой, после чего покупаю в кассе билет на последний сеанс. В зале почти никого, так что я без проблем занимаю упомянутое в романе место: крайнее кресло в последнем ряду, слева от прохода, возле светящейся красным надписи «Запасной выход». Кинотеатр являл многочисленные признаки дряхления в интерьере: потертый бархат обивки, потускневшая поддельная позолота — следствие усиленного использования, а также запустения, начало которому было положено, очевидно, еще до войны. Круглые желтые светильники заливали пространство мутным, словно масляным светом. Герой романа высидел в кино не более получаса, «снедаемый» — я до сих пор могу дословно процитировать те слова — «лихорадочным нетерпением». Если по истечении этого получаса никто не сядет рядом, мне следует уйти и вернуться на другой день. Передо мной замелькали серые кадры маловразумительного киножурнала, потом зажегся свет, и незнакомый мне зритель взглянул на меня с ревностью, свойственной клиентам редко посещаемых кинотеатров. К тому времени, когда свет снова погас и раздались первые ноты увертюры к фильму, прошло уже более двадцати минут. В мире романа, когда Рикардо де Лейва уже хотел уходить, к нему в темноте подсела женщина и коснулась его руки. Коротая последние минуты получасового ожидания, на тот момент представлявшегося мне напрасным, я рассеянно взглянул на экран. Сочность испанского голоса Кларка Гейбла поражала. Чуть шелохнулся красный занавес, закрывающий дверь запасного выхода, и женская фигура направилась ко мне. В белой блузке и с книжкой в руке. Я не перевел на нее взгляд, когда женщина опустилась в соседнее кресло.

— Понравился вам роман? — спросила она, коснувшись моей руки.

— Я еще не дочитал.

— Тем лучше. И не дочитывайте.

— Он так плох?

— Вам судить.

— В романах я не разбираюсь. А вы прочли?

— Я его написала. Не требуйте от меня еще и читать его.

После этой реплики я к ней повернулся. Среди моих знакомых не было никого, кто писал бы книги. Я увидел ее профиль: она бросала мне реплики, не отрывая взгляда от экрана, но холодные пальцы касались моей руки. Лицо ее не отличалось от лиц на экране, такое же бледное, сотканное из мелькания светлых и темных пятен. От испанской речи я отвык: в голосе ее с самого начала звучала жгучая ирония и трепетная, ни на кого не направленная нежность, и она, как и очень легкое, почти неосязаемое прикосновение пальцев, вызвала во мне волнение, которое я приписал тогда собственной нервозности в день конспиративной встречи. Это как заявиться, к примеру, в Париж до лета 1944 года и среди бела дня отправиться на тайное свидание в пивную на бульварах, улыбаясь и поглядывая украдкой по сторонам, чтобы не проглядеть серую военную форму или исключить случайных свидетелей. Впрочем, даже хуже, потому как в Мадрид тогда я приехал в первый раз с тех пор, когда в городе ночами выли сирены, сливаясь с ревом вражеских самолетов, когда на мне была офицерская форма и я не позволял себе улыбаться, чтобы никому и в голову не пришло обвинить меня в излишней молодости, чтобы снискать уважение подчиненных и тех, кого я допрашивал, в тех же самых кабинетах, наверное, где через несколько лет допрашивали уже героев и предателей поколения Вальтера. Свернув в трубочку роман и засунув его в карман плаща, я шагал тогда по мадридским улицам, и этот путь привел меня к Ребеке Осорио. Теперь же, полжизни спустя, я ехал в ночной клуб на такси, не имея ни малейшего понятия, что именно я ищу, и даже не узнавая улиц, но в кармане у меня, как и тогда, лежал пистолет и дешевый роман, и прошлое медленно восстанавливало свою власть, отрезая меня от собственной жизни, моей настоящей жизни, ожидавшей меня в Англии. Не ностальгией было то чувство, что охватывало мое сердце при воспоминаниях о доме, о кожаных корешках книг, плотными рядами заполнявших темные полки в книжной лавке, о запахах краски и старинной бумаги, щекотавших мне ноздри, когда я разворачивал на прилавке большую папку с гравюрами. Скорее, это была мучительная убежденность в потребности безотлагательного удовлетворения, которое все время, минута за минутой, откладывалось, так что я продолжал ехать в клуб «Табу», не сказав таксисту везти меня в аэропорт и не находя в себе ни свободы воли, ни решимости, как прикованный к постели пациент, у которого усиливается боль, и обезболивающее лежит рядом на тумбочке, однако ему недостает воли ни протянуть за ним руку, ни подать голос, воззвав о помощи, чтобы кто-нибудь пришел и дал ему лекарство.

Как бы то ни было, времени включить заднюю уже не оставалось: такси замерло перед дверью, закрытой металлической рольставней. «Не беспокойтесь, — сказал мне таксист. — Если билет есть, вам откроют». И протянул мне сдачу с той же оскорбительно сообщнической улыбкой, которую раньше вызвало название «Табу». И вот я уже один, на тротуаре, перед опущенной рольставней, с неловким чувством облапошенного туриста. Неприметная синяя вывеска над дверью не горит, узкая, круто забирающая вверх улица образована кирпичными домами и скромными продуктовыми лавками, витрины которых закрыты деревянными ставнями. Попахивает пивной и кладовкой, сырым подъездом, гостевым домом для небогатых путешественников, в общем, так же, как пахло на привокзальных улицах. Но определить, где, в какой части города я оказался, не получалось. Изразцовая вывеска парикмахерской на стене показалась знакомой, но смутно: господин с блестящими от бриолина гладкими волосами и огромной белой салфеткой под подбородком широко улыбается прохожим улыбкой Карлоса Гарделя. «Салон Монте-Карло. Модная парикмахерская. Основана в 1926 году». Я несколько раз постучал в дверь под волнистым железом. На уровне моих глаз открылась смотровая щель. И я тут же узнал человека за дверью: тот же крупный ярко-красный рот, высвеченный фонарем в магазине. Он сказал, что заведение закрыто. Я показал ему голубую бумажку приглашения. Рот растянулся в улыбке, очень похожей на улыбку таксиста, и прорезь закрылась. Послышалось бормотание, затем непродолжительный, негромкий скрип подъемного механизма. Рольставня приоткрыла узкий проход. Человек за дверью оказался кособоким коротышкой, похоже прихрамывающим на одну ногу. В лиловом освещении предстали развешанные по стенам фотографии женщин с высокими прическами и накладными ресницами. Вспомнилось давнее ощущение, когда я как-то раз переступил порог лондонского ночного клуба, попав туда с улицы, погруженной во тьму по случаю противовоздушной тревоги. В тот раз меня мгновенно ослепил яркий свет, оглушила музыка и окутали клубы табачного дыма. Здесь же музыка доносилась откуда-то издалека. Пройдя по душному коридорчику, завешанному багряными драпировками и зеркалами, я оказался в сумрачном зале, насыщенном парфюмерными ароматами. Густой женский голос пел болеро под аккомпанемент фортепиано, но сцену я пока еще не видел: ее скрывала задрапированная бархатом колонна. Не без труда пробираясь между теней, подсвеченных в профиль алыми всполохами, мужчина с кривой спиной провел меня к столику. Заметив белое пятно протянутой руки, я вложил в нее несколько монет. Улыбка расплылась еще шире, до ушей, похожая на резаную рану. «Возьмите коктейль», — сказал он мне, причем настолько близко, что губы его едва не коснулись моей щеки. «Не пройдет и получаса, как вы увидите гвоздь программы. Вы ведь у нас впервые, верно? Попробуйте полинезийский коктейль. В Мадриде — только у нас. Фирменный напиток…»