Репнина я написал за пару часов, не особо работая над полутонами, корабли добавлял весь следующий день, но картина сохла неделю и так толком и не высохла. Пришлось для неё собирать особый короб, чтобы не запылилась.

Репнину картина очень понравилась и он выложил за неё сто золотых. Может быть когда просил меня нарисовать себя он и не думал платить, но когда я перед написанием его портрета прочитал заклинание, видно было, что он испугался.

— Ты это, э-э-э, что сделал, — спросил он через некоторое время, после того, как я уже начал писать.

— Что? — не понял я, уже так свыкнувшись с необходимостью произнесения определённых слов перед рисованием.

Видимо зная, что все работники приступали к делу «помолясь» Богу, Репнин сначала не обратил внимание на произнесённые мной слова.

— Вот, ты сейчас что сказал? — спросил он, приподняв бровь.

— Заклинание, — спокойно сказал я. — Чтобы твоя душа не перешла в парсуну. Иначе нельзя.

— Моя душа?! — испугался князь-наместник. — Да, как же так? Как такое можно?

Он ещё долго ахал и переживал и мне пришлось рассказать ему, что колдуны, чтобы навредить человеку, лепят его из глины, читают специальное заклятие, и через глиняную форму могут человеку навредить. И если я не прочитал бы своё заклинание, то любой колдун мог бы прочитать своё.

Репнин вдруг стукнул себя ладонью по лбу.

— Ведь знал же, помнил об этом. Бабка ещё учила, — сказал он и осёкся. — А ты точно правильное заклятие наложил?

— Точно-точно, — спокойно произнёс я. — Меня батька научил. Он у нас ведун. Да и мать моя его многому научила. Она была из ордена суфиев, магиней была.

— Может ты другое заклятье наложил? — недоверчиво спросил Репнин, постепенно успокаиваясь.

— Хотел бы навредить, зачем мне к тебе приходить? — снова спокойно произнёс я. — Не мешай мне. Не дёргайся. Теперь обязательно надо твой облик на картине дописать и снова произнести над ним заклинание.

Репнин замер, как статуя, напрягся, перестал дышать, покраснел.

— Борис Александрович, ты дышать не забывай, — рассмеялся я. — Не волнуйся. Всё будет хорошо.

— Чёрт дёрнул меня! — пробормотал Репнин.

Операция «Наследник» из стадии «подготовки» переходила в стадию «внедрения». За свою прошлую жизнь я перечитал массу книжек. Особенно любил зарубежные детективы про шпионов. Меня поражал английский прагматизм даже в этой области. Они не комплексовали на предмет измены и предательства. И даже предусматривали несколько степеней допроса при которых можно выдавать секреты. То есть разведчиков сразу учили как надо выдавать информацию. Что в первую очередь (не самое важное), что во вторую (средней важности), что в третью… И так далее.

Всё понятно. Человек не может терпеть пытки. Или, скажем прямо, не всякий человек может стерпеть пытки. Вот и готовили разведчиков к пыткам. Правильно делали, на мой взгляд, но всё-таки, это коробило.

Да и к своим предателям, работавшим на другие разведки, британцы относились излишне терпимо, опять же — на мой взгляд. Они даже не лишали их заработанной пенсии, и не всех лишали свободы.

Я сразу предупредил Тимофея, что и меня и его могут, и, скорее всего, станут пытать, чтобы узнать правду. Поэтому я и «привязал» свою легенду к имеющимся документам, рассчитывая при пытках не выдать лишнее. Легенда была «железная» и очень похожа на правду во всём, кроме персидского подданства, близкого родства с Аббасом и подделки документов.

Интересно, что и в гареме шаха Сефи знали, что Стёпка принадлежит роду Сефевидов и его мать была настоящей принцессой. Главное, что мне нужно было сейчас сделать, это забыть про подделку документов. Не думаю, что меня будут об этом пытать, но чем чёрт не шутит?

То, что я могу так хорошо рисовать, может, конечно, подтолкнуть окружение царя на мысль, что это я всё и подделал, и выпячиваться со своим умением было не правильным решением, но, с другой стороны, о моём художественном даре узнали бы всё равно. И тогда бы вопросы могли возникнуть. А деньги были нужны уже сейчас. Да и «рынок исследовать» хотелось. Зато теперь я точно знал, что портреты востребованы и картин боярство не опасается, а наоборот.

До Царицына мы плыли на парусах, помогая стругам вёслами и шли даже с большей скоростью, чем по течению. Ветра дующие «наверх» тут летом изрядные, а если плыть не по стремнине, а берегом, то и течение не очень тормозит движение судов.

Я уже, не срываясь, писал водяными красками миниатюрные пейзажи. На корме струга, где стоял мой шатёр, я сам себе сколотил сидение со спинкой и что-то типа мольберта, к которому щепками прикалывал картон. Пейзажи получались всё более и более живыми. Иногда я добавлял на картон большие парусные корабли с полными или приспущенными парусами.

[1] Щепной промысел — изготовление деревянной посуды.

Мне и в детстве, и в молодости нравилось рисовать корабли. Главное, что я знал, как их строить, а поэтому получались они, словно только что сошедшие со стапелей. Попробовал написать морское сражение, как у Айвазовского, и у меня, худо-бедно, получилось. Не так, конечно, как у мастера, но тоже очень похоже.

Конечно же, я знал картины Айвазовского, так как любил этого художника. А поэтому, я сфокусировался на переносе его сюжетов на картон.