Сплевываю, отворачиваюсь и выхожу в коридор.

— Регин, готова? — Грохаю кулаком по двери гостевой. — Я такси вызываю.

От напора дверь распахивается, и в проеме возникает «папина радость», но я не сразу ее узнаю. Она перекрасила волосы в нормальный человеческий цвет, больше не выглядит вульгарно, и без черной помады и вечно размазанных стрелок никак не тянет на совершеннолетнюю.

Худые коленки прикрывает подол темно-синего платья, перетянутого на чересчур тонкой талии кожаным ремешком, на остром локте виднеется кровоподтек, и я сжимаю кулак. Как у этих толстозадых кобыл вообще поднялась рука на такую пигалицу…

Она испуганно моргает, будто узрела божество, улыбается, а я отступаю на шаг. Мозги проясняются.

Заботливый папочка у нее уже имеется. Одного вполне достаточно.

Спотыкаясь, дурочка направляется к прихожей и тут же в замешательстве замирает — на ее бесформенной куртке чернеют ошметки присохшей грязи и листья.

— Бомж-стайл как он есть… — хрипит она, подавляя смешок. — Как считаешь, я без проблем пройду фейсконтроль?

— Н-да… Есть идея получше… — Скрепя сердце, я великодушно помогаю ей влезть в мое пальто, под ручку провожаю к такси, и ничто не предвещает позора до тех пор, пока дурочка не пускается в откровения:

— Знаешь, Святик, я всю ночь думала. Получается, ты никогда не любил меня — я сама напридумывала то, чего нет… Но ты не виноват в этом. Даже самый добрый, мудрый и милосердный человек не смог бы полюбить в таких обстоятельствах и захотел отомстить. О деньгах не беспокойся, вопрос почти решен, а я умею хранить секреты. Но мама и Андрей не должны ничего узнать о нас. Поэтому… забудь все, что я тебе говорила. Обещай, что забудешь, хорошо?

— Уже забыл. — Расслабленно киваю я, провожая взглядом телку с потрясающими ногами, стоящую у светофора. Еще один гемор рассосался сам собой — мне не придется втолковывать воспылавшей любовью дурочке, что мы разные и я не смогу ответить взаимностью.

— Спасибо! — не унимается она. — Нужно было сразу сказать мне, что ты — мой брат. Я бы не стала с тобой спать, в тот же день слила бы тупой спор, и всем стало бы легче.

Ловлю в зеркале ошалелый взгляд водилы и прикрываю рожу рукой. Дурочку несет:

— Спасибо, что спас от их нападок. Спасибо, что простил. Это все для меня ново, но так будоражит… Где мы? — Она хватается за ремень безопасности и крутит головой. — Что это за район? Ты не оставишь меня одну?

— Никогда! — заверяю я, судорожно соображая, чем заткнуть ее рот. — Это почти центр города. Не пропадешь при всем желании.

Такси тормозит у клуба, выдохнув, я вытряхиваюсь первым и, обогнув авто, галантно раскрываю дверцу и выволакиваю дурочку наружу. Можно было обойтись без церемоний, но воспитание не засунешь коту под хвост.

Именно гребаное воспитание «папина радость» ошибочно принимает за какие-то сигналы, интерпретирует по-своему и хитро на меня заглядывается — несмотря на ее в целом правильные рассуждения о нашем будущем, она не теряет надежды на что-то большее, и меня мутит.

Я не хочу с ней трахаться. Наелся грязи. Если уж продолжать отношения, то не так…

Зажмуриваюсь от собственной дурости и глубоко, до стона, вздыхаю.

«…Какие еще отношения, дебилоид. Сука, проспись!..»

В клубе полумрак, на танцполе немноголюдно, но все столики, кроме забронированного для нас, заняты жрущими и выпивающими людьми.

Дурочка, оглядываясь, как преданная собака на хозяина, сдает пальто в гардероб и спешит в зал, а я меняю куртку на теплый номерок и поддаюсь приступу ностальгии.

С недавних пор я ненавижу общепит и едва ли закажу что-то, кроме крепкого алкоголя в закрытой бутылке, но этот клуб занимает в душе особое место. Когда-то здесь свободно наливали спиртное малолеткам, никто из тусовки мажоров сюда не заявлялся, и мы с бывшей, скрывшись ото всех, могли спокойно побыть наедине.

Располагаюсь на том же диване и почти ощущаю ее присутствие. Я любил Яну до одури, возненавидел себя за содеянное и до сих пор подыхаю от злости и бессилия, она же сумела оправиться от разрыва. Повзрослела и обзавелась педиковатым ухажером.

— Что будем делать, Свят? Какие тут развлечения? — хлопает глазами дурочка, и я отмахиваюсь.

— Хочешь — иди, потанцуй.

— А ты?

— Я не танцую.

Она закусывает дернувшуюся от обиды губу, но внезапно соглашается:

— Хорошо! — И отваливает на танцпол.

Я мгновенно теряю к ней всякий интерес. Благодарю официантку, поставившую перед носом стакан и бутылку, откинувшись на кожаную спинку, рассматриваю разноцветные сполохи на потолке, напиваюсь и убиваю время.

Совсем недавно я клялся, что завяжу, но гены родителей всегда пересиливают. Из меня все равно вырастет или подонок, или алкаш.

Явь плывет и качается, в желудке распухает тошнота. Там, куда я себя загнал, нечем дышать. Впереди маячит тупик, выхода нет — пути к отступлению предусмотрительно завалены камнями.