Я подумал о никогда не существовавшем Вэле Адамсе, и о его душевной боли, и покачал головой, а потом сказал:

— Да, у них, у этих людей, была тяжёлая жизнь. И всё же из своей боли они построили наш мир. Я продолжаю задаваться вопросом, что же они построили.

Он, выглядя немного недовольным, начал аккуратно складывать изучаемые бумаги.

— Я боялся, что так и будет, — вздохнул он. — Ваше исправление прервано вашими друзьями, действовавшими из лучших побуждений, и мы не виноваты, что вы пришли в себя со спутанными воспоминаниями и противоречивыми эмоциями.

Он аккуратно написал что-то на каждом из трёх листов и сказал, не поднимая глаз:

— Я разрешу вам троим вернуться обратно к вашей обычной работе, но на этот раз в колонии Ганимед. Это пока не самое удобное для жизни место, и будем надеяться, что тамошний менее организованный порядок вещей больше подойдёт для вашего темперамента.

Когда я поднялся, он добавил:

— В старые мрачные времена, кажется, считаемые вами достойными восхищения, вас бы отправили в тюрьму. Тогда в качестве наказания даже убивали людей. Подумайте на досуге об этом.

Моё скромное дело было улажено, и я вышел. Ларил и её брат ждали меня в коридоре, и я удивился, как я смог о них забыть.

— Ганимед, — сказал я, и Джере кивнул.

— Я знаю. Что ж, теперь всё будет по-другому. И мы продолжим проект «Свободная воля».

— Да, — согласился я.

Он ушёл, а Ларил подошла ко мне, её глаза с тревогой всматривались в моё лицо.

— Ты снова стал собой, Вэл?

Я обнял её, и она тут же расслабилась. Прежняя любовь к ней вспыхнула во мне, и я поцеловал её, долго и крепко.

— Всё такой же, — тихо сказал я ей. — Всё такой же.

Но даже произнося эти слова, я задавался вопросом. Действительно ли я стал таким же? Она была той Ларил, что я любил, смуглой, страстной и сильной, и я всё ещё помнил и любил её. Но теперь в моей памяти был кто-то другой, кого раньше не было. Улыбающаяся девушка с золотистыми волосами и счастливыми глазами, никогда не существовавшая для остального мира, но всё ещё существовавшая для меня.

Я сказал себе, что уголок моего сознания, продолжающий кричать «Мэри, Мэри!», не будет вечно тосковать по призраку.

Но один старый поэт сказал, что кто много жизней пережил, тот умер много раз… [1]

И я задумался.