— Но, — ошеломлённо произнёс я, — кроме Боди Уилкса, там были док Харинг, Джонни Гилсон и Джоэл Вэр…

— Помощники Хранителя Карвалло, — сказала Ларил. — Должно быть, так и есть, они никогда не позволяют другим заключённым на острове узнать правду — по крайней мере, до окончания Коррекции. Затем они возвращают тебе настоящие воспоминания, и ты излечиваешься от бунтарского мышления благодаря ужасному опыту «жизни» в 1951 году.

Я прошептал:

— Вы говорите мне, что всей моей жизни — даже Мэри — никогда не существовало. Это ложь. Это грязная ложь.

— Постарайся вспомнить, Вэл, — воскликнула она. — Ты был одним из нас — одним из группы молодых учёных, ненавидевших то, что нам навязывают нашу работу. Ты помог нам создать тайное движение сопротивления, названное нами проект «Свободная воля». Именно тебя они поймали и отправили на Остров Коррекции.

Она помолчала и добавила:

— Перед тем, как они отправили туда тебя, я добралась до тебя и постаралась заставить тебя вспомнить свою настоящую жизнь — чтобы создать ментальный блок для их процесса.

И я подумал, что именно она была тем голосом из моего сна.

Ларил же всё говорила:

— И когда это не сработало, мы с моим братом Джере прилетели, чтобы вытащить тебя оттуда!

— И мы потерпели неудачу, — сказал Джере глухим, невыразительным голосом. — Посмотрите туда.

Я машинально выглянул наружу. И увидел, как четыре сверкающих летательных аппарата, похожих на капли, мчались неподалёку, приближаясь к нам.

Металлический голос зазвучал с панели в кабине.

— Приказано задержать. Следуете за нами.

Джере тяжело вздохнул:

— Следую.

Я взглянул вперёд, потому что там был свет. И тут я увидел побережье материка. Там не было шторма, и я мог его ясно разглядеть.

И это было не то мрачное побережье Новой Англии с фермами и разбросанными тут и там городками, что я знал, казалось, всю жизнь. Это не было похоже ни на что из виденного мною раньше.

И к северу, и к югу, насколько хватало глаз, тянулись огромные симметрично расположенные освещённые пилоны, сверкающие башни города, уходящего в бесконечность. Над ними мелькали каплевидные флиттеры, похожие на наш и нашего мрачного эскорта, а на улицах горели огни и двигались машины.

— Это неправда, — затряс я головой. — Я не помню этого. Нет, я не могу…

Я падал, погружаясь в нереальность, и вся ткань Вселенной рвалась на части, а мой разум требовал чего-то осязаемого, за что можно уцепиться, чего-то реального…

Ларил, наблюдая за мной со слезами на щеках, воскликнула:

— Джере, ты был прав. Он этого не вынесет. Прости меня, Вэл…

Призма в её руке громко зажужжала, и я погрузился в умиротворяющую тьму.

Я вышел из той тьмы в лабораториях психомеханики, снова став самим собой. Опытные специалисты пробудили во мне воспоминания, ими же ранее и отключённые, и я вспомнил свою жизнь, настоящую жизнь Вэла Адамса в 2188 году.

Детство, отрочество, школу и университет, семью и друзей — я вспомнил всё. И я вспомнил проект «Свободная воля» и негодование, побудившее нас, молодых учёных, организовать этот небольшой протест против Советов. Ложные воспоминания о жизни Вэла Адамса в 1951 году — они всё ещё были у меня, но теперь я знал, что это фантомы, которых никогда не существовало.

Они отвели меня в офис, и я сел за стол напротив худощавого, немолодого и перегруженного работой человека, олицетворявшего в моём незначительном случае величие Советов.

— Такого преждевременного прерывания Коррекции ещё никогда не случалось, — обеспокоенно заметил он. — Это делает ситуацию несколько неловкой. Психологически невозможно провести Коррекцию вам или вашим двум друзьям теперь, когда они увидели остров и Хранителей.

Он отложил просматриваемые бумаги, и взглянул на меня, говоря тем отстранённым, но в то же время искренне озабоченным тоном, являющимся отличительной чертой правительственного чиновника.

— Повлияла ли на ваши взгляды та небольшая Коррекция, которую вы претерпели, Адамс?

— В некотором смысле, — ответил я. — Но не в том, что вы имели в виду. Я по-прежнему протестую против неоправданного распределения учёных Советами. Научные исследования должны быть свободными.

Он покачал головой.

— Свобода — прекрасное слово. Животное, прячущееся в лесу, свободно. Но мы давным-давно вышли из лесов. И каждый наш шаг вперёд означал, что мы отказываемся от части этой свободы ради общего блага.

Он помолчал, затем продолжил:

— Вы жили, совсем недолго, в те дни, два столетия назад, когда не было Руководящих Советов, когда нации могли свободно уничтожать друг друга, когда учёные занимались созданием оружия вместо того, чтобы бороться с настоящими врагами человечества. Война, болезни, искалеченные жизни — какое-то время вы были одним из тех, кто жил в таком мире, и теперь вам следовало бы понимать всё лучше.