День прошел как обычно в учебе, но Вильчек успел заметить, что отношение товарищей к нему изменилось. Нет, прямо его никто и ни в чем не обвинял, но и как прежде подойти на перерыве, завязать беседу, никто не спешил. Впрочем, и он, пребывая в меланхолии, не искал общества.

В подъезд доходного дома он зашел еще в худшем состоянии, чем когда отправлялся на учебу. К прежним мучениям присоединилось чувство отверженности, которое он ясно почувствовал в кругу прежних университетских приятелей.

Подойдя к двери квартиры, которую снимал, постучал.

В свете газового фонаря – по императорскому указу ими в столице оборудовали все вновь построенные здания, боковым зрением увидел, что дверь справа на площадке начала приоткрываться. И тут же посредине проема возник человек, револьвер в его руке смотрел черным зрачком в лоб Вильчека, а над ним белело пятно лица.

«Скрип» – начала открываться дверь квартиры Вильчека.

На миг, всего лишь на миг, взгляд убийцы вильнул в сторону, но это шанс, какого упускать было нельзя.

Стремительно присел на корточки, одновременно вырывая из-за ремня нож. Дальнейшее происходило настолько быстро, что потом он так и не смог восстановить в памяти последовательность и подробности событий.

Выстрел и бросок ножа были одновременными.

И все ж таки Генрих был точнее.

Пуля цвинькнула впритирку к голове, звук выстрела совсем негромкий, словно раздавили бычий пузырь. Нож ударил человека в плечо, он ойкнул, дверь захлопнулась.

Афанасий в проеме застыл в виде столба, с распростертыми руками и закинутою назад головою.

– Пистолет, – метнувшись в прихожую прошипел Вильчек, захлопывая за собой дверь и тут же повторил яростным шепотом, – Живо пистолет!

Через десяток секунд он выскочил на лестничную площадку. Прислушался, прижимаясь к стене. За дверью, где прятался убийца, тихо.

Ударом ноги распахнул ее и прижался к стене. Через миг прыгнул внутрь и сразу же влево. Вскочил, щупая пространство стволом револьвера.

Стол, стул, открытое окно и пятно крови на полу. Подбежал к окну и увидел мелькнувшую на повороте дома приземистую фигуру в простонародном армяке.

– Убег, – выдохнул с ненавистью.

Вильчек сидел, опершись локтями на стол и подперев руками буйную головушку, в которой прямо-таки скрипели и искрили от напряжения мозговые извилины, идеи и просто хаотические мысли.

Все укладывалось в догадку. Все. И даже не в догадку, а в подслушанный у постели умирающей Лопухиной разговор. Ему объявил тайную войну могущественный род.

И что теперь делать? Обратиться в полицию? А что предъявит им в качестве доказательства? Подслушанный разговор, что якобы императорские родственники и, что важнее, родственники наследника престола, злоумышляют на его жизнь? Так Лопухины будут все отрицать и в свою очередь обвинят его в навете. А мало ли что может случиться с узником в тюрьме? Нет, оттуда уже не выйти. Значит выход один, бежать туда, где он будет играть на собственном поле, в Силезию. Отец поймет, не может не понять беспутного сына. Тем более, что из-за Рейна ощутимо попахивало войной. Франция, пережив ужасные заморозки, голод и революцию, уверенно претендовала на гегемонию над Европейским континентом и, единственный, кто мог этому помешать – русский медведь. Королевской армии были нужны подготовленные офицеры и, почти закончивший морской факультет московского университета Вильчек, вполне мог претендовать на офицерский чин.

Через полчаса, сопровождаемый слугой с тяжелым баулом с вещами и учебниками, Вильчек вышел на улицу и остановил извозчика. Путь его вел на западный вокзал, откуда регулярно отправлялись дилижансы к западной границе империи.

Через две недели Генрих Вильчек повернул на дорогу, ведущую к родовому поместью Климковице в южной части Опавского княжества, что рядом с славным городом Острава. Не прошло и часа, как впереди показалась остроконечная крыша из красной черепицы родного дома, издали похожего на небольшой замок, каковым он и служил в 15 веке, когда его построили предки. Со времени последнего посещения стены трехэтажного дома еще больше посерели, а слагающие его кирпичи приобрели зеленоватый оттенок старой меди, деревья вокруг разрослись. Те из них, что в детстве едва возвышались кронами над Генрихом, ныне стояли крепкие, густые, пышные, далеко бросая темную тень от налитых соками ветвей. Две маленькие башенки по краям дома, голубятня в вязах перед крыльцом и голуби, непрерывно летающие над крышами. Словно и не покидал отчего дома! Мечтательная улыбка расплылась по лицу юноши – он припоминал восхитительные мгновения, пережитые в отчем доме. Детство всегда прекрасно!

Сняв перчатку, юноша незаметно провел по глазам, смахивая невольную слезу умиления.

Младший Вильчек обернулся к Афанасию и воскликнул:

– Вот и приехали! – и пришпорил коня.

Слуга, трусивший на спокойной и выносливой лошадке позади, вздохнул, украдкой перекрестился и последовал примеру господина.

Больше года Вильчек не видел отца. Письма смягчали, но не могли заменить ни общения с родителем, ни свидания с отчим домом. Впрочем, нельзя сказать, что молодой человек слишком страдал. Имея легкий характер и благородную внешность, он утешался в объятиях юных прелестниц.

Ему и раньше, после того как закончилось домашнее обучение – отец пригласил наставника-иезуита, приходилось подолгу отсутствовать. Образование молодой дворянин получил в католической гимназии в Опаве. А когда на престол молодого королевства Чехии, Силезии и Моравии сел государь Александр Петрович Романов, несмотря на скудность средств, отец отправил единственного отпрыска получать наилучшее из возможных образование в московский университет.

Ворота в сад были отворены. Лошадь аллюром проскакала по аллее, смутно знакомый старик в лиловой вязаной куртке и в большом шерстяном колпаке, копавшийся с лопатой на клумбе, всплеснул руками, некоторое время смотрел вслед. Затем, бросив лопату, поспешил к воротам и выскользнул наружу.