– Меня бы сослали, – хмыкнул Бретт, – а вовсе не тебя. Все знают про мои глаза, про то, что я вижу в почти полной темноте. Морянам это могло бы пригодиться.

– Нос не задирай, малыш. Моряне с чертовской осторожностью пускают в свой генофонд. Ты же знаешь, они кличут нас муть. И ничего хорошего под этим не подразумевают. Мы мутанты, малыш, и вниз бы нас отправили, чтобы влезть в рабочий ныряльный костюм покойничка… и ничего больше.

– Может, они не хотят, чтобы его работа была выполнена, – предположил Бретт.

Твисп стукнул кулаком по упругой органике ограждения.

– Или же не хотят, чтобы кто-нибудь сверху прознал, в чем она заключалась.

– Но это же чушь!

Твисп не ответил. Они молча сидели, пока одинокое солнце не коснулось горизонта. Твисп оглянулся через плечо. Вдали черное небо склонялось над водой. Повсюду вода.

– Я могу снарядить нас заново, – сказал Бретт.

Пораженный Твисп уставился на него, не говоря ни слова. Бретт тоже вглядывался в горизонт. Твисп заметил, что кожа у малыша стала загорелой, как у рыбака, а не бледной, как в тот день, когда он впервые вступил на борт его лодки. Вдобавок малыш выглядел стройнее… и выше.

– Ты меня слышал? – переспросил Бретт. – Я сказал…

– Слышал. Для того, кто почти все время рыбной ловли писался и плакался, ты удивительно заинтересовал в том, чтобы вернуться на воду.

– Я не плакался о…

– Шучу, малыш, – Твисп поднял руку, чтобы прекратить спор. – Не будь таким обидчивым.

Бретт покраснел и уставился на свои ботинки.

– И где ты добудешь нам ссуду? – спросил Твисп.

– Мои родители дадут ее мне, а я – тебе.

– У твоих родителей есть деньги? – Твисп окинул малыша взглядом, понимая, что в его откровении нет ничего поразительного. Хотя за все время, что они провели вместе, Бретт и словом не обмолвился о своих родителях, а Твисп из деликатности не расспрашивал его. Островитянский этикет.

– Они живут возле Центра, – ответил Бретт. – Следующий круг сразу за лабораториями и Комитетом.

Твисп присвистнул сквозь зубы.

– И чем твои родители занимаются, чтобы отхватить жилье в Центре?

– Месивом. – Губы Бретта разъехались в кривой ухмылке. – Они сделали деньги из дерьма.

– Нортон! – расхохотался Твисп, внезапно сообразив. – Бретт Нортон! Так твое семейство – те самые Нортоны?

– Нортон, – поправил его Бретт. – Они – единая команда и зарегистрировались как один живописец.

– Дерьмописцы, – похохатывал Твисп.

– Они были первыми, – заметил Бретт. – И это питательный раствор, а не дерьмо. Это переработанные отходы.

– Так твое семейство роется в дерьме, – дразнился Твисп.

– Да прекрати ты! – возмутился Бретт. – Я думал, что с этим покончено, когда оставил школу. Повзрослей, Твисп.

– Да ладно, малыш, – засмеялся тот. – Я знаю, что такое месиво. – Он погладил выступ пузырчатки. – Это то, чем мы кормим Остров.

– Все не так просто, – сказал Бретт. – Я среди этого вырос, мне ли не знать. Это отходы от рыбной промышленности, компост от аграрной, объедки… да все, что угодно. – Он ухмыльнулся. – В том числе и дерьмо. Моя мать была первым химиком, кто рассчитал, как добавлять в питательный раствор краску, не повредив пузырчатку.

– Прости старого рыбака, – отозвался Твисп. – Мы живем среди мертвой биомассы – например, навроде мембраны на моей скорлупке. А на острове мы просто берем пакет питательной смеси, разбавляем водой и наносим на стенки каждый раз, когда они сереют.

– А ты никогда не пробовал взять цветной раствор и нарисовать свои фрески у себя на стенах? – поинтересовался Бретт.

– Пусть этим занимаются художники вроде твоей семьи, – ответил Твисп. – Я рос не так, как ты. В мое время картинок на стенках не было, разве только немного граффити. Все было порядком мрачное: коричневое или серое. Нам говорили, что краску добавлять нельзя, потому что иначе палуба, стенки и все такое прочее не сможет впитывать раствор. А ты же знаешь, если наша биомасса умрет… – Он передернул плечами. – И как твои родители на это натолкнулись?

– Да не натолкнулись они! Моя мать была химиком, а у отца были способности к дизайну. Однажды они вышли с командой маляров и сделали питающую фреску на помещении радарной. Это было перед тем, как я родился.

– Два исторических события, – пошутил Твисп. – Первая дерьмовая картина и рождение Бретта Нортона. – Он покачал головой с шутливой серьезностью. – И вдобавок постоянная работа – ведь ни одна картина дольше недели не держится.

– Они записи делают, – защищался Бретт. – Голографические и всякое такое. Кое-кто из их друзей разработал музыкальное сопровождение для галереи и для театральных постановок.

– И как ты все это бросил? – спросил Твисп. – Большие деньги, и в друзьях большие шишки…

– Не гладили тебя эти большие шишки по голове с присказкой: «А вот и наш будущий маленький художник».

– А тебе это не нравилось?

Бретт повернулся к Твиспу спиной так быстро, что тот сразу понял: малыш хочет спрятать лицо.

– Разве я плохо на тебя работал? – спросил Бретт.

– Ты хороший работник, малыш. Неопытный малость, так на то и контракт.

Бретт не ответил, и Твисп увидел, что малыш уставился на фреску внешней стены Морского суда на втором уровне. Фреска была большая, и ее сочные цвета полыхали в жестком свете заходящего солнца, сплошь омытые восхитительно алым.