А у меня были совсем противоположные эмоции:

– - Теперь, может, объяснишь мне -- зачем все это?

– - И объясню,-- вдруг заявил Кинолог непривычно серьезно.-- Если сам не догоняешь. А вот мы с дорогим Котом просекли. Что надо бороться с системой.

– - С какой?

– - Да с любой, Давид, с любой. Ты вот, как колобок, из любой системы выкатываешься. А мы, нормальные люди, должны, блин, встраиваться. Че, неясно? Любая система -- это лестница, которая позволяет одним сукам стоять выше других, так? Причем достаточно случайным образом. А если есть какие-то неслучайные корреляции, то они чаще отрицательные, чем положительные. Всосал? Почти никто, дорогой Давид, не поднимается наверх по праву. Но все поднявшиеся суки убеждены, или делают вид, что убеждены -- они находятся на своей ступеньке потому, что достойны.

Я молчал. Как-то мне было непонятно его эмоциональное отношение ко всему этому. А Кинолог продолжал разговаривать формально со мной, а на самом деле со своим отражением в моих глазах:

– - И самое гнусное, дорогой Давид, что в социальных системах каждая запрыгнувшая на ступеньку сука, ожидает и требует от оставшихся внизу признания неслучайности расклада. И честно хочет получить свою, положенную по иерархии, дозу почтения, аха... Это я тебе, кстати, с этой самой ступеньки вещаю. У меня уже две дюжины душ в подчинении. Суки те еще, но половину можно ставить на мое место без всякого ущерба для фирмы. Понял, да? Так то -- фирма, хайтек, а тут, бля, писюки. Продавцы воздушных шариков.

– - Слушай, Кинолог... Давно хотел спросить. Почему ты любишь читать, но не любишь писателей?

– - Не, ты не догнал. Писателей я люблю. Я писюков не люблю. Я это общественное, бля, устройство не люблю. Когда нас поделили на писюков, пиздюков и тех, кто их кормит. О, мысль! Это тоже треугольник, как у тебя, да? Гы.

Надо будет сходить к Кинологу на работу. Интересно посмотреть, как он стоит на своей ступеньке и как разговаривает. Ясно, что не так как обычно. Но интересно, все-таки, во что он прячется -- в литературный язык, в бюрократическую феню или еще во что-то? А Кинолог все пытается донести до меня или сформулировать себе самому что-то для него важное:

– - Если Кот станет продолжать, как сегодня, то это будет великое дело. Чтобы и низы и верхи видели и сознавали, что на каждой ступеньке кучкуются одинаково ограниченные, предсказуемые и самолюбивые суки! Давай хряпнем за Кота, как за разрушителя подлых устоев!

Мы выпили. А когда выпили, я осознал, что только что пил за Кота. Стало как-то неуютно. А до этого я помогал Кинологу водить Кота. То есть, попросту был Котом. Работал за Аллергена и на Аллергена. Он втянул меня в водоворот своего влияния, да даже страшнее, он втянул меня в себя... Вот оно как происходит... Я вскочил, стал ходить по комнате Рони. Со всех стен на меня пялились какие-то плакатные клыкастые монстры. Подошел к окну. Старый желтый месяц с кривой усмешкой падал на меня, как обрезок ногтя.

– - Чего заметался? Спички ищешь, гы?

– - Подлые устои, Кинолог -- это частный случай. Кот ими не ограничится.

Кот

Когда я был котенком, мне казалось, что время поделено несправедливо. Целых шесть дней были отданы в полное распоряжение вертикалам и лишь один день, шаббат -- был подарен котам. Я до сих пор помню это пьянящее чувство безопасности, когда после захода солнца глохли моторы, переставали визжать шины и можно было спокойно бродить по кварталу, не отслеживая неуловимую разницу между пешеходной и проезжей частью.

В шаббат ночи темнее, а звезды ярче. Шаббатняя ночь, становясь грациозной сытой кошкой, лоснится жирным здоровым лунным светом. Она нежится у покрытых белыми скатертями обильных столов, трется о ноги вкушающих яства, мурлычет змирот -- средневековые субботние песни. Но главное, она избирает среди вертикалов тех, с кем делится своей душой, одалживая на этот особенный седьмой день то, что их мудрецы называют "нешамат йетера" -- дополнительная душа. Так каждый избранный вертикал каждый седьмой день недели становится двойственной сущностью и даже немного приближается к сфинксу. И в честь этой двойственности зажигают их самки две свечи, преломляются их самцами две халы, а раньше, по окончании египетских благословенных времен, выдавалась бредущим по пустыне вертикалам двойная порция манны.

Коты же не обретают двойственности, не приближаются к сущности вертикалов. Мы просто владеем этим днем -- полностью, без остатка. Шаббатние трапезы вертикалов обильны и вкусны. Они предвещают разнообразные и сытные пиршества котов. Коты растекаются в блаженстве субботней тишины, когда никто не осмеливается вливать яд какофонии в наши чуткие уши, когда все звуки мира становятся спокойными и естественными, своей естественностью врачуя располосованные за шесть вертикальих дней нервы.

Что получили мы от слепого Ицхака взамен благословения, предназначенного нам по праву первородства? Лишь обещание: "Не плачь, Эсав! Зато твои потомки не будут слугами потомкам Якова, а потомки Якова все равно будут кормить котов".

Поэтому не служат коты вертикалам ни в один из семи дней недели, ни в один из двадцати четырех часов суток, ни в одну из шестидесяти минут часа. А вертикалам, избранным для получения на шаббат кусочка кошачьей души, строго запрещено трудиться в субботу для собственного блага. Ибо не обязана трудиться на них кошачья душа. И нельзя им зажигать в этот день огня, чтобы не отпугивать пламенем обретенную кошачью сущность. Бережнее всех к шаббатней душевной добавке относятся караимы. Даже субботнюю трапезу завершают они в темноте, как настоящие коты.